Вместо ответа я привстала на цыпочки и сама потянулась к его губам.

Поцелуй начался мягко, почти невесомо, но с каждой секундой становился глубже, жарче. Его руки скользнули по моей спине, прижали ближе — так, что я почувствовала, как часто бьётся его сердце. Почувствовала как у него в разу уже всё было в полной боевой готовности. Моё дыхание сбилось, в висках застучало, а где-то внизу живота разливалась волна тепла, от которой подкашивались колени.

Он отстранился на мгновение, глядя мне в глаза:

— Алина…

— Не останавливайся, — выдохнула я. — Пожалуйста.

И он не остановился.

Губы скользнули по шее, пальцы расстегнули пару пуговиц на блузке. Я запустила руки в его волосы — мягкие, чуть волнистые на концах — и закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Каждое прикосновение обжигало, каждый вздох отзывался внутри эхом желания.

— Ты такая нежная, — его шёпот щекотал кожу. — Такая… настоящая и отзывчивая на лачки.

Я не могла ответить — только прижалась ближе, чувствуя, как мир сужается до нас двоих, до его рук на моей талии, до тепла его тела. Всё остальное — дружба с Кристиной, страхи, сомнения — отступило, растворилось в этой минуте.

Он медленно и уверенно раздел меня, и следом стянул одежду и с себя, взял меня на руки и уложил на большую кровать. И тут началась всё так как я себе фантазировала. Его руки исследовали моё тело, медленно и уверенно спускаясь к моей промежности между ног. Его язык стал ласкать мои складочки и язык уверенно, настойчиво стал вторгаться в меня, отчего меня практически сразу же накрыла волна моего первого в жизни оргазма. то было просто феерически. В глазах потемнело и заплясали звездочки. Боже, а что со мной будет, когда его член окажется во мне, если я так остро реагирую на его ласки языком?

Виктор дал мне отдышаться и устроился своими бёдрами у меня между ног, резко войдя в меня. По моему телу разлилась дикая боль, от чего по моим щекам заструились слёзы.

— Чёрт! Чёрт! Чёрт! — выпалил он и медленно стал выходить из меня, спустя мгновение он увидел, что его член весь в крови. — Почему ты не сказала, что ты девственница? Я был бы аккуратнее! Кристину тоже прибью за это! Она говорила, что у тебя были парни до меня.

Пока Виктор говорил это, я снова притянула его себе, давая этим понять, чтобы не останавливался совсем. В данный момент мне было всё равно на то, что он думал обо мне и моих парнях, я хотела лишь одного, чтобы и он получил удовольствие от нашей близости, пусть мне и было в данный момент физически больно. Но эта боль вскоре сошла на нет от его осторожных движений и его заполненностью внутри меня.

Вторая волна оргазма не заставила меня долго ждать и я уже застонала не от боли, а пика удовольствия. А потом я почувствовала, как Виктор кончил внутри меня.

Позже, когда мы лежали рядом после душа, где он тщательно отмыл мне промежность и посылая сам, я положила голову ему на грудь, слушая размеренное биение сердца. Он провёл рукой по моим волосам:

— Прости, что причинил боль… О чём думаешь?

— О том, как это неправильно… и как правильно одновременно, — призналась я.

Он усмехнулся:

— Жизнь редко делится на чёрное и белое. Иногда самое «неправильное» оказывается единственно верным.

Я подняла глаза:

— А если Кристина узнает, что мы уже близки окончательно?

— Мы будем осторожны, — он погладил меня по щеке. — И когда-нибудь, когда она будет готова, мы расскажем ей всё. Честно, без утайки.

За окном начинало темнеть. Я села, начала собирать разбросанную одежду.

— Нам пора собираться.

— Конечно, — он помог мне застегнуть блузку, задержав пальцы на шее. — Но сначала…

Ещё один поцелуй — долгий, глубокий, обещающий продолжение.

На улице я остановилась, глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух. Внутри бушевали противоречивые чувства: счастье, страх, вина, страсть. Я достала телефон и написала Кристине:

«Прости, что пропуская ещё один вечер с тобой. Давай завтра? Обещаю — никакой учёбы, только мы».

Ответ пришёл почти сразу:

«Хорошо. Я соскучилась. Я хочу с тобой поболтать».

Я сжала телефон в руке. Как бы ни развивались наши отношения с Виктором, я не могла потерять подругу. Но и отказаться от того, что между нами зарождалось, уже не получалось.

«Шаг за шагом», — вспомнила я его слова. — «Мы будем идти медленно».

Медленно. Но вместе.

КРИСТИНА

Экран телефона вспыхнул в темноте, выхватывая из мрака комнаты холодное сияние. Сообщение от Алины. Я прочитала его дважды, затем отложила телефон на тумбочку и уставилась в потолок.

«Прости, что пропуская ещё один вечер с тобой. Давай завтра? Обещаю — никакой учёбы, только мы».

Ложь. Всё это было ложью, густой и липкой, как смола. Я знаю Алину лучше, чем она сама себя. Она не зубрила английский ещё со школы, а диплом у неё почти готов. В последнее время она стала какой-то прозрачной, ускользающей. Глаза бегают, телефон прячет, а когда я случайно касалась её руки, она вздрагивала, будто её ударило током.

Я перевернулась на бок, подтянув колени к груди. В тишине квартиры слышался лишь гул холодильника на кухне. Отец ещё не вернулся. «Заседание кафедры», — сказал он утром, поправляя галстук перед зеркалом. Тот самый галстук, который я подарила ему на день рождения. Он тогда улыбнулся — редко, странно, будто вспоминая что-то приятное, что не имеет отношения ни ко мне, ни к нашей семье.

В голове вдруг всплыла картинка, которой я раньше не придавала значения. Неделя назад. Я зашла к отцу в кабинет, чтобы забрать зарядку, и застала его стоящим у окна. Он держал в руках чашку — не его обычную чёрную кружку, а маленькую, фарфоровую, с цветочным узором. Такую даже у нас в доме не было. Когда он увидел меня, он быстро поставил её на стол.

— Что-то случилось? — спросила я тогда.

— Нет, Кристина. Просто мысли.

А вчера, когда он вернулся домой, от его пиджака пахло не табаком и кофе, как всегда. Пахло ванилью. Дешёвой, сладкой ванилью. Я узнала этот запах сразу. Это любимый аромат Алины. Она всегда пользуется этим бюджетным спреем, потому что «любит чувствовать себя уютно».

Меня пробрало холодом, несмотря на тёплое одеяло.

Совпадения? Может быть. Но почему тогда Алина краснеет, когда речь заходит об отце? Почему она всегда спрашивает о нём так аккуратно, будто боится лишнего слова? «Как Виктор Сергеевич?», «Не слишком ли он загружен?». Забота, граничащая с тревогой.

Я снова взяла телефон. Пальцы зависли над клавиатурой. «Хорошо. Я соскучилась. Я хочу поболтать», — написала я. Отправила.

Но внутри всё сжималось от противного, липкого чувства. Это была не просто обида на обман. Обида была бы проще. Это было что-то глубже, темнее. Мысль, которая только что оформилась в сознании, обожгла, как кислота.

Они вместе.

Не просто встречаются. Не просто болтают. Между ними есть «это». Интимная составляющая, о которой мне нельзя знать. Мой отец. Моя лучшая подруга.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором возникла картина: его руки — те самые, что когда-то подбрасывали меня в детстве, — теперь лежат на её талии. Его голос, которым он читал мне сказки, сейчас шепчет ей слова, которые я не должна слышать.

В груди вспыхнула ревность. Острая, колючая, неприглядная. Несмотря на то, что я дала сама добро на возможные их будущие отношения.

Я ревновала её к нему? Или его к ней? А может, я ревновала их обоих к тому секрету, который теперь связывал их крепче, чем годы нашей дружбы или узы крови. Они создали свой мир, куда вход мне был запрещён. Они делили тепло, пока я мёрзла здесь, в одиночестве, дожидаясь их лжи.

«Мы будем осторожны», — будто бы услышала я чужой голос в голове. Отцовский голос. Уверенный, спокойный.

Я сжала телефон так, что пластик хрустнул.

Завтрашний ужин. «Только мы». Она думает, что сможет всё исправить словом? Что сможет смотреть мне в глаза после того, как её губы целовали моего отца?