— Витя… — выдохнула она, и тут её снова скрутила боль — она застонала и съёжилась.

— Молчи, не трать силы, — я сорвал с себя пиджак, скомкал его и прижал к её ногам. — Держись, я сейчас.

Подхватил её на руки — она была пугающе лёгкой, почти невесомой — и почти побежал к выходу. На ходу набрал «112», но тут же сбросил вызов: ждать скорую было слишком долго.

В машине я уложил её на заднее сиденье, сам сел на водительское место.

— Всё будет хорошо, — повторял я, гладя её по волосам. — Только держись, Алина. Прошу тебя.

Её глаза то открывались, то закрывались, дыхание было прерывистым. Я гнал по улицам, нарушая все правила, молясь про себя, чтобы успеть.

Больница встретила нас суетой и холодными лампами. Алину сразу увезли на каталке, а меня попросили подождать в коридоре. Я мерил шагами пространство, сжимал и разжимал кулаки, пытаясь унять дрожь в руках.

«Почему я не заметил? Почему не спросил, как она себя чувствует после вчерашнего?»

Через полчаса вышел врач — средних лет мужчина с усталыми глазами.

— Вы родственник? — спросил он.

— Нет, — я сглотнул. — Но я останусь с ней.

Он кивнул:

— Состояние стабильное, но серьёзное. Мы обнаружили предраковое изменение шейки матки. Ранняя стадия, шансы хорошие, но нужно начинать лечение как можно скорее. Предложим варианты: консервативная терапия или операция. Решать ей. И сломана ключица, её точно нужно оперировать.

Мир на мгновение замер. Предраковое… Эти слова ударили, как пощёчина. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Могу я к ней? — хрипло спросил я.

— Да, она в сознании.

Я вошёл в палату. Алина лежала на кровати, бледная, но глаза были открыты. Она посмотрела на меня — в её взгляде читались страх и усталость, но ещё и облегчение.

— Ты здесь, — прошептала она.

Я сел рядом, взял её руку. Пальцы были ледяными.

— Конечно, я здесь, — я поднёс её ладонь к губам. — И никуда не уйду.

Врач подошёл ближе:

— Пациентка хочет начать лечение, — сказал он. — Это правильный выбор. Страх — плохой помощник в борьбе. А у вас есть все шансы победить.

Я кивнул, не отпуская руки Алины.

— Мы справимся, — тихо сказал я ей. — Вместе. Я буду рядом на каждом этапе. Обещаю.

Она слабо улыбнулась, и в этот момент я почувствовал, как что-то внутри меня встаёт на место. Да, впереди много трудностей. Да, придётся рассказать Кристине правду — и о наших отношениях, и о болезни. Но теперь я знал: я не отступлю. Не оставлю её одну.

— Спасибо, — прошептала Алина. — За то, что ты есть.

Я улыбнулся и прижал её ладонь к своей щеке.

— Всегда, — сказал я твёрдо. — Что бы ни случилось — всегда буду рядом.

Я сидел рядом, держа её руку, и смотрел, как за окном темнеет небо. В голове крутились мысли о том, что делать дальше. Но одно я знал точно: теперь всё изменится. Больше никаких тайн. Никаких полумер. Мы будем бороться — вместе. И победим.

КРИСТИНА

Я смотрела вслед Алине, пока она не скрылась за углом здания после того, как в очередной раз перенесла наши посиделки на следующий день, и только тогда выдохнула. Внутри всё кипело — смесь обиды, тревоги и какого-то странного, противного чувства, будто я потеряла что-то важное, ещё не успев это осознать.

«Завтра точно», — повторила я про себя её слова. Звучало искренне. Но почему тогда в груди так тесно? Почему каждый её жест, каждое слово теперь кажутся… ненастоящими?

Я села в свой автомобиль, доставая телефон. Открыла наше с Алиной фото — то, что сделали на дне рождения бабушки. Мы обе смеёмся, я обнимаю её за плечи, а на заднем плане стоит отец.

Теперь этот его взгляд на фото казался мне слишком выразительным. Слишком человеческим.

Я включила мвгнитолу, но музыка не помогала. Перед глазами снова и снова всплывали детали, которые раньше я просто не замечала: Алина краснеет, когда я случайно упоминаю отца. Она спрашивает о нём слишком аккуратно, будто боится лишнего слова. В последнее время она постоянно занята — то английский, то консультации, то ещё что-то. И этот шарф… Слишком дорогой для её бюджета. И слишком его стиль — утончённый, сдержанный, но с изюминкой.

Я сжала руль обними руками.

«Глупости, — попыталась убедить себя. — Ты просто ревнуешь. Алина — твоя лучшая подруга. Отец любит тебя. Никто не станет рушить всё из-за какой-то… какой-то страсти».

Но голос внутри шептал: «А если это не просто страсть? Что если они на самом деле полюбили друг друга?»

Дома я бродила по квартире, не находя себе места. Отец ещё не вернулся — «встреча с партнёрами», как он сказал утром. Я заглянула в его кабинет — просто так, без причины. Стол был аккуратно прибран, ноутбук закрыт. Но на краю стола стояла та самая фарфоровая чашка с цветочным узором. Той, что у нас в доме никогда не было.

Я подошла ближе, коснулась края. Тонкий фарфор, изящная ручка. Кто ей пользовался помимо отца?

И тут я вспомнила: я застала отца у окна. Он держал эту чашку, смотрел вдаль, а когда увидел меня — быстро поставил её на стол. Тогда я не придала этому особого значения. А теперь…

Совпадения? Может быть. Но слишком много их стало. Слишком много мелочей, складывающихся в одну картину.

Я села на стул, сжала виски пальцами.

«Нет. Не может быть. Они бы не стали. Не так. Не за моей спиной».

Но память услужливо подкидывала новые детали. Отец в последнее время чаще задерживается на работе. Он стал более… мягким, что ли. Улыбается каким-то своим мыслям. Когда я случайно упомянула Алину при нём, он на мгновение замер, а потом слишком поспешно перевёл тему. А ещё этот его взгляд, когда он видел нас вместе — не отцовский, а какой-то другой. Внимательный. Оценивающий.

Я закрыла лицо руками.

Что, если я права? Что, если они действительно уже вместе и скрываются как юнцы или как простые любовники?

Внутри всё сжалось от боли. Не только из-за предательства подруги — хотя это ранило, да, ранило так, что хотелось закричать. Но ещё и из-за отца. Мой сильный, надёжный отец, который всегда был для меня опорой, теперь, возможно, скрывает что-то от меня. Лжёт.

Я встала, подошла к окну. Город за стеклом жил своей жизнью — машины, люди, огни. А у меня внутри будто разверзлась пропасть.

Я открыла галерею, нашла снова фото с бабушкиного дня рождения. Увеличила лицо отца. Прищурилась. Да, теперь я точно видела это — не просто внимание. Привязанность. Интерес. Что-то, что не должно было быть между ним и моей подругой.

— Посмотрим, — прошептала я в темноту комнаты. — Посмотрим, насколько вы осторожны.

Завтра я не буду просто подругой. Завтра я буду детективом. И если правда есть — я её найду. Даже если она разобьёт мне сердце.

Но тут поступило сообщение от отца:

«Алина в больнице. Возможно будет операция и не одна. И она потеряла много крови».

АЛИНА

Я лежала в палате, уставившись в потолок. После операции на ключице тело будто налилось свинцом — каждое движение давалось с трудом, а боль приглушали только лекарства. Но даже они не могли заглушить ту, внутреннюю боль — страх перед будущим, вину перед Кристиной, тревогу за нас с Виктором.

«Как она отреагирует? — думала я с тревогой. — Поймёт ли? Простит ли когда-нибудь?»

Дверь резко распахнулась, и в палату ворвалась Кристина. Её лицо было бледным, глаза горели каким-то лихорадочным огнём. Она остановилась на пороге, сжимая кулаки, и уставилась на меня так, будто видела впервые. Хотя сама давала на добро на то, что у нас могли бы начаться отношения. Даже подшучивал над нами на дне рождении ее бабушки. Что сейчас с ней происходит? Почему стала так осторожна?

— Так вот ты где, — её голос дрожал от сдерживаемых эмоций, когда она влетела в палату на следующий день после операции. — В больнице. С якобы «болезнью».

Она сделала кавычки пальцами, и это простое движение полоснуло по сердцу, как ножом. Куда делась моя веселая подруга, которая всегда раньше поднимала мне настроение. Почему так рьяно злиться и пытается мне причинить еде больше боли? Мне итак сейчас совсем плохо. Не могу толком прийти после операции, да и диагноз по женской составляющей угнетал, хоть доктор и давал оптимистический прогноз.