«Кристина, нам нужно поговорить. Это важно».

Я сжала телефон в руке, глядя на экран. Время принимать решения. И начинать, похоже, придётся с разговора с ним.

ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ

Я стоял у панорамного окна своего кабинета и смотрел, как Алина идёт по тротуару — ссутулившись, обхватив себя руками, будто пытаясь защититься от всего мира. Даже на расстоянии было заметно, что она плачет: её плечи вздрагивали, шаг был неровным, неуверенным.

Внутри всё сжалось. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь физической болью заглушить то, что творилось в душе.

«Что же я наделал, мудак?» — эта мысль билась в висках, как набат.

Я хотел лишь показать ей, что вижу в ней не просто подругу дочери — женщину, достойную восхищения и уважения. Хотел дать понять, что её чувства не останутся без ответа. Но вместо этого напугал. Сломал тот хрупкий мостик доверия, который начал выстраиваться между нами. Я теперь просто маньячелло в её глазах.

Вспоминал её взгляд во время нашей встречи: сначала — робкий, смущённый, потом — испуганный, когда я подошёл слишком близко. Её голос дрожал, руки тряслись, а я… Я не остановился. Нажал. Нагло полез туда, куда, возможно, она ещё не была готова меня пустить.

«Она же совсем юная, — с горечью думал я. — Наивная, чистая, искренняя. А я — взрослый мужчина, который должен был вести себя сдержаннее, осторожнее. Должен был дать ей время».

Я отошёл от окна и опустился в кресло, запустив пальцы в волосы. Перед глазами снова встала Алина — такая, какой я впервые увидел её на дне рождении Кристины в своём доме: тонкая, хрупкая, с этими огромными глазами, в которых читалась смесь восхищения и страха. Тогда она показалась мне ангелом, случайно залетевшим в мир взрослых игр. И сейчас я, своими руками, заставил этого ангела плакать.

В памяти всплыли слова, сказанные когда-то давно моим отцом: «Сила мужчины не в том, чтобы брать, а в том, чтобы уметь остановиться. Особенно когда перед тобой — кто-то, кто слабее и доверчивее».

Тогда я не до конца понимал их смысл. Теперь — осознал в полной мере.

Я поднялся и подошёл к столу, взял телефон. Пальцы замерли над экраном: написать ей? Позвонить? Извиниться? Но что я скажу? «Прости, я перегнул палку»? «Давай забудем то, что было»?

Нет. Это будет ещё одной ошибкой. Она и так напугана. Любое моё действие сейчас может только усугубить ситуацию.

Вместо этого я открыл календарь и отметил дату — через три дня у моей матери день рождения. Надо попросить дочь пригласить Алину, чтобы ей самой не было скучно с нами старикамт Это даст мне шанс поговорить с ней спокойно, без давления. Объяснить, что я не хотел её пугать. Что я готов ждать — столько, сколько потребуется, — если она даст мне хотя бы крошечную надежду.

Сев за стол, я достал чистый лист бумаги и начал писать. Не сообщение, не письмо — просто слова, которые хотел бы ей сказать. Без напора, без требований. Только правда:

«Алина, я виноват. Я позволил своему желанию быть рядом с тобой пересилить здравый смысл и осторожность. Ты — удивительная девушка, и я восхищаюсь тобой и твоей дружбой с Кристиной. Но я должен был дать тебе время разобраться в своих чувствах, а не давить. Прости меня. И знай: я готов ждать столько, сколько нужно. Главное — чтобы ты не боялась меня и не плакала из-за меня. Это последнее, чего я хотел бы».

Перечитав написанное, я сложил лист и убрал его в ящик стола. Решение было принято.

Теперь оставалось только ждать. И надеяться, что Алина сможет простить мою поспешность. Что она поймёт: за всем этим стоит не просто желание — а искреннее, глубокое чувство, которое я сам до конца не осознавал, пока не увидел её.

Я снова подошёл к окну. Улица опустела, но образ Алины всё ещё стоял перед глазами — её дрожащие губы, слёзы на щеках, руки, обхватившие себя, будто она пыталась спрятаться от всего мира… и от меня в том числе.

— Прости, — прошептал я, глядя в пустоту. — Я всё исправлю. Обещаю.

Телефон на столе тихо вибрировал — пришло новое сообщение. Я взглянул на экран, но там не было ничего важного. Я разблокировал его и написал сообщение дочери.

«Кристина, нам нужно поговорить. Это важно».

Я вздохнул, потёр переносицу. Разговор с дочерью неизбежен. И, похоже, он будет непростым. Но сейчас главное — не потерять то хрупкое, что начало зарождаться между мной и Алиной. И не разрушить отношения с Кристиной окончательно.

Время действовать осторожно. Время исправлять ошибки.

КРИСТИНА

Я назначила встречу отцу в его любимом кафе — там, где мы с детства пили какао по выходным, пока мама была занята своими делами. Он пришёл на пять минут раньше, как всегда. Аккуратный, подтянутый, в тёмно-синем пиджаке и с этим своим непроницаемым выражением лица, которое я так хорошо знала: «Я — глава семьи, я решу любую проблему».

Но сегодня проблема была не из тех, что решаются одним звонком или парой распоряжений.

Он заметил меня ещё у входа и поднялся навстречу.

— Крис, спасибо, что согласилась поговорить, — его голос звучал ровно, но я уловила в нём нотку напряжения.

— Не за что, — я села напротив, не дожидаясь приглашения. — Давай сразу к делу. Ты понимаешь, что творишь?

Отец слегка приподнял брови, но промолчал, давая мне выговориться.

— Алина — моя лучшая подруга, — я говорила быстро, почти выплёвывая слова. — Единственная, кому я могу доверить всё. А ты… ты используешь её, как очередную игрушку, из череды твоих шлющек! Ты хоть представляешь, каково ей сейчас? Она же в тебя по уши влюблена, а ты старый козёл, проиграешь ею и выгонишь прочь из своей жизни… Ты её сломаешь, если уже не успел это сделать! И зачем ты только придумал эту конференцию и стажировку?

— Кристина, — он перебил меня мягко, но твёрдо. — Ты не совсем права по поводу мен,

— Да? — я сжала кулаки под столом. — Тогда объясни мне, папа. Объясни, почему ты преследуешь мою подругу? Почему зовёшь её на «обсуждения стажировки», когда ясно, что дело не в стажировке? Почему смотришь на неё так, будто она — центр вселенной?

Он помолчал, провёл рукой по лицу, и вдруг я увидела, как он устал. Не физически — морально.

— Потому что она и есть мой центр, — тихо сказал он. — Впервые за много лет я почувствовал что-то настоящее. Не мимолётное увлечение, не развлечение — а что-то глубокое. И я не хочу её терять. Но я не хочу и ломать ей жизнь.

Я замерла, не зная, что сказать. Это было не то, чего я ожидала. Папа давно не был со мной таким откровенным. А если точнее никогда не был таким.

— Ты хоть понимаешь, что пугаешь её, — наконец произнесла я. — Она сегодня плакала у меня на плече, потому что не знает, как быть. Она испытывает к тебе чувства, но боится, что ты разобьёшь ей сердце, как разбивал другим.

Отец опустил глаза.

— Я знаю, что в прошлом вёл себя не лучшим образом, — признался он. — И я не оправдываюсь. Но с Алиной всё иначе. Я это чувствую. И я готов всё исправить.

— Как? — я смотрела на него пристально, пытаясь понять, говорит ли он правду.

— Давай встретимся у бабушки на её дне рождения, — предложил он. — Приведи Алину. Я поговорю с ней — честно, открыто. Если она решит, что это слишком, я отступлю. Полностью. Уйду из её жизни, чтобы не причинять ей боли. Но если она готова попробовать… я буду рядом. И буду делать всё, чтобы она чувствовала себя в безопасности.

Я задумалась. В его словах было что-то искреннее — то, чего я не слышала раньше. Он не оправдывался, не отрицал своей вины, а предлагал решение.

— Хорошо, — медленно сказала я. — Но только при одном условии.

— Каком?

— Ты будешь слушать меня. Если я скажу, что ты перегибаешь палку, ты остановишься. Немедленно. Без споров, без «я лучше знаю». Потому что я знаю Алину лучше, чем кто-либо. И если ты сделаешь ей больно, я не прощу ни тебя, ни её.