А на противоположном краю за ди-джейским пультом уже колдовал Брукс.

Увидев меня, он бросил наушники на стол, обогнул стойку и буквально побежал ко мне. На бегу размахивал какими-то конвертами от пластинок.

— Кит! Кит, ты не поверишь!

— Чего я не поверю? Познакомься, кстати, это Эстер. Журналистка из газеты Вашингтон Пост.

Парень поцеловал протянутую руку, затароторил:

— Я нашёл! Нашёл оба! «Rock Around the Clock» — пробный экземпляр. И «Rocket 88» — это вообще история, пришлось ехать в один магазинчик рядом с Уоттсом, где торгуют чёрными лейблами. Привёз. Но это ещё не всё!

Он замер с торжествующим видом.

— Что не всё?

— Кит, я там, в этом магазине, как начал копать… Я нашёл ещё три. Три пластинки! В той же ритмике! Четыре четверти, гитара на переднем плане, барабан долбит. Быстрые. Совершенно та же стилистика, я не мог поверить, что это всё уже записано и просто никто из специалистов не прочухал. Записывают для своих, для негритянских клубов…

— Давай имена…

— Литл Уолтер, блюзовый музыкант — выпалил он. — «Juke». Это инструменталка, ноги сами идут в пляс. Этим летом вышла, в чартах для чёрной аудитории на первом месте, белая публика её просто не знает. Уайнони Харрис, «Good Rockin» Tonight'. Она не новая — сорок седьмой год — но звучит абсолютно современно, тоже танцевальная. И — Делмор Бразерс, «Hillbilly Boogie». Это уже белые ребята, но играют так, что от негров не отличишь. Кит, это не просто отдельные песни. Это целое направление!

Он перевёл дух. Глаза у него горели тем особым огнём, которым горят глаза у всех, кто наткнулся на чужую тайну и хочет её немедленно растрепать всему миру.

— Ты был прав, — добавил он тихо. — Это что-то новое. Совсем.

— Ставь, — сказал я.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Только сначала — собери всех. Кто в здании.

Брукс кивнул и побежал оповещать народ.

Через пять минут они стянулись к пульту со всех этажей. Журналисты, зайки, Полли, Китти, Ларри…

— Брукс, — сказал я. — Запускай. С «Rock Around the Clock». Громко.

Он кивнул, опустил иглу — и из больших колонок, расставленных по периметру крыши, в калифорнийский закат полетел тот самый звук.

Тот самый.

Бам-бам-БАМ-бам — простой, прямой, как удар кулаком, ритм. Барабан на переднем плане. Контрабас, шагающий упрямой поступью. Гитара, которая не аккомпанирует, не подпевает, не украшает — а несётся вперёд, как обезумевший пёс с поводка. И голос — не оркестровый, не отполированный, не благородный. Голос мужика, который, может быть, час назад дрался в баре, и ему в этот бар ещё надо вернуться.

Я смотрел на лица.

Шерил — первая. Она просто на автомате начала покачивать бёдрами. Не танцевать — даже не осознанно. Тело само поймало ритм, сначала бёдра, потом плечи, потом она опомнилась и засмеялась.

Сью — приоткрыла рот и забыла его закрыть. Карие глаза стали круглыми, как у ребёнка, увидевшего фейерверк.

Камилла — вспыхнула. Натурально вспыхнула, как от спички. Латинская кровь узнала своё. Бёдра пошли. Плечи пошли. Через десять секунд она уже подёргивалась рядом с Сью, тыча её локтем в бок: «Вот, вот оно, чувствуешь?».

Кристи — стояла прямо, ровно, и только её платиновые локоны едва заметно подрагивали в такт. Она сдерживалась — но было видно, как ей хочется не сдерживаться.

Лица у всех были ошалевшие.

— Кит, это что? — Эстер закусив губу, уже строчила в блокнотике

— Это, будущее музыки, — я улыбнулся, — то, чего ещё пока нет. Брукс, давай вторую. Rocket 88. И потом сразу «Juke».

Из колонок понёсся неутомимый ритм рок-н-ролла, Камилла вдруг резко ухватила Шерил за руку и потащила на паркет. Сью схватила Кристи. Все четыре зайки встали в круг — и пошли.

Тот самый твист, который Камилла два часа вколачивала в них, — здесь, на крыше, под под закат и заводную музыку — вдруг ожил по-настоящему.

Пятки и носки, скручивающиеся вправо-влево. Бёдра в противофазе. Руки вверх-вниз, как будто полотенце. Указательные пальцы, тычущие друг в друга. Чёрные подвязки, мелькающие на бедрах. Медные, платиновые, смоляные волосы, разлетающиеся в ритм. И — главное — лица. Четыре лица, на которых сияло то самое чистое, непридуманное счастье, которое возникает, когда тело впервые в жизни находит музыку, под которую ему, телу, реально хочется двигаться.

Эстер развернулась ко мне. Лицо у неё было… как бы это сказать… не журналистское. Совсем не журналистское. Это было лицо человека, который в эту минуту что-то для себя решил.

— Кит. — Голос у неё стал низкий. — Ты серьёзно собираешься это показать сегодня вечером? На вечеринке? При двухстах гостях?

— Да.

— Кит, это… Скандал!

— Я и сам станцую.

— Что⁈

— А что? Папочка тебя о таком не предупреждал?

Она вспыхнула.

— Еще раз! Я тут не по его заданию, — отрезала она резко. — Я журналистка «Вашингтон Пост».

— Ну тогда готовься, журналистка. Тебя сегодня ждёт очень необычный вечер.

— Это я уже поняла.

Помолчала. Посмотрела опять на паркет, где зажигали зайки.

— Кит. — Эстер снова повернулась ко мне. — А я могу в газете рассказать о новом стиле?

— Не просто можешь, но и должна. Поверь, это будет важным культурным событием. Весь мир будет петь и танцевать рок-н-ролл

— Как ты сказал? Рок-н-ролл? — девушка опять схватилась за ручку

— Я слышал этот термин — к нам подошел Брукс — Один ди-джей с кливлендской радиостанции так называет быстротемповый чёрный ритм-н-блюз.

Я повернулся к парню, который разглядывал как «качаются и крутятся» зайки на танцполе.

— Брукс. Отойдем ка на минуту.

Калифорния в свете заката под нами разгоралась всё ярче. Воздух уже остывал — но не так, как декабрьский воздух дома, в Москве, когда дыхание превращается в пар, а вода в лужах хрустит под подошвой. Здешний декабрь — это просто прохладный шёлк на коже.

— Брукс, — сказал я. — Тебе сколько лет?

— Двадцать три.

— Ты же понимаешь, что радио — это тупик для музыканта?

Он нахмурился.

— Кит, я…

— Не перебивай. Ди-джей — это автомат с пластинками. Сегодня тебя слушают, завтра пришёл другой парень, более развязанный, с шуточками и лучшими связями, и тебя нет. Музыкант состоится только если он играет. Желательно — в группе. Желательно — в группе, которая делает то, чего ещё не делал никто. Которая задаёт тренд, а не тащится в его хвосте. Ты сам — на чём играешь?

— На гитаре. Плюс я закончил городскую музыкальную школу по фортепиано. Гитару выучил сам, в школе.

— Идеально, — сказал я. — Лучше не придумаешь.

Он смотрел на меня недоумённо.

— Кит, к чему ты клонишь?

— Давай делать группу. Которая будет играть рок-н-ролл

Парень задумался.

— Я серьёзно, Брукс. Ты же видишь, что творится! — я кивнул на танцпол — Через год, так отжигать будут от Сан-Франциско до Манхэттена. Вопрос только в том, кто на этой жиле первый поставит палатку и начнет промывать породу. Я хочу поставить её первым.

— Лейблом? — медленно переспросил он.

— И лейблом — купим права на Rocket 88, Juke и Rock Around the Clock. И группой. Ты — собираешь музыкантов. Нужен барабанщик и еще двое гитаристов. Одтн на басу. Я тебе даю стартовый капитал. Аппаратура, репетиционный зал, плачу деньги музыкантам. У меня есть пара-тройка имён. Ты их найдёшь, привезёшь ко мне, мы их послушаем.

— Каких имён?

— Чак Берри. Я тебе про него уже говорил. Сейчас он играет в каких-то клубах, кажется, в Сент-Луисе. Поищи, слетай к нему. И Литл Ричард — этот, я думаю, где-то в Джорджии, в Мейконе или рядом, поёт в церквях. Найди его.

— Ты хочешь негров в группу брать⁉

— А ты расист?

— Нет, но как-то странно. Могут быть проблемы.

Если у нас будет свой лейбл, свои залы… Да, будет трудно по началу, но потом народ привыкнет. Ага, «музыка нас связала»…

— А по мне так нормально. Двое черных, двое белых. Сможешь найти быстро белого барабанщика?