Я лихорадочно перелистнул страницы до главного разворота. Вот он, «гвоздь программы».

Здесь уже не было никаких костюмов. Только рыжеволосые, зеленоглазые красавицы в лучах мягкого студийного света. Они лежали на огромной шкуре белого медведя, переплетаясь телами так, что создавалась иллюзия единого, совершенного существа. Кожа казалась жемчужной, а их огненные волосы рассыпались по меху, словно капли раскаленной меди. Никакого фотошопа, только мастерство Берни и естественная магия молодости.

— Получилось на все сто, Фрэнк… — прошептал я, не в силах оторвать взгляд от снимка. — Это просто улет.

— С Шерил было легко работать, — фотограф приоткрыл окно, закурил, прислонившись к косяку. — Она настоящая актриса, камеру чувствует кожей. А вот Сьюзен зажатая была сначала, всё прикрыться пыталась.

— Берни молодец — согласился Синклер — Разговорил её, раскрепостил. Мы отобрали лучшие снимки из ста дублей.

Я еще раз поразглядывал близняшек. В груди разливалось тепло — предчувствие триумфа.

— Поработали просто отлично, парни. Снимки — бомба. Эти рыжие бестии с такими формами… Да вся Америка будет вырывать второй номер друг у друга из рук! Мы не просто выпускаем второй номер, Фрэнк. Мы создаем новую религию.

* * *

Не успели уйти от меня журналисты, как пришел Аарон Штейн.

Ровно такой же, как всегда: тёмно-серая тройка, чистая, отглаженная, но видавшая виды; в руках — потёртый кожаный портфель, которому, навскидку, лет двадцать. Похожий на свои выступления носил Жванецкий на свои выступления. Лысая голова блестела в свете люстры, седые брови торчали в стороны двумя кустиками, а из-под них смотрели те самые внимательные глаза — взгляд старого ребе, которому уже всё про этот мир известно, и ничего хорошего он от этого мира больше не ждёт.

— Кристофер, — сказал он без приветствия, как всегда. — На пять минут. Дело срочное.

— Слушаю

Юрист раскрыл портфель, достал плотный белый конверт с государственной символикой. Орёл, ленты, звёзды — вся эта американская геральдика, от вида которой сразу вырабатывался условный рефлекс «жди гадости».

— Официальный ответ почтовой службы Соединённых Штатов, — Аарон положил конверт на стол. — На наше заявление о включении журнала «Ловелас» в реестр изданий, разрешённых к рассылке по подписке. Отказ. Закон Комстока, статья третья, пункт гестой. «Печатные материалы непристойного содержания, способные оскорбить общественную нравственность.» Подписано лично заместителем генерального почтмейстера.

— Что же… Ожидаемо.

Я развернул письмо. Тяжёлая, благородная бумага. Текст — короткий, сухой, чёткий. Эти ребята любят свою работу.

— Сколько у нас уже подписчиков, Аарон?

— Последние цифры, что я видел вчера, — он чуть помедлил, — больше сорока тысяч. Около сорока двух, если быть точным. Утренняя почта добавила ещё семьсот.

Я внутренне застонал.

Сорок две тысячи. По семьдесят пять центов с каждого. Это — моментально посчитал внутренний калькулятор — больше тридцати одной тысячи долларов гросс. На рассылку почтой по их же тарифу — два, ну три цента за номер при втором классе. Округлим вверх: тысяча двести. Подоходные налоги, бухгалтерия, обработка чеков — ну ещё штука. Чистыми с подписки выходит тридцатник в месяц. Без посредников. Без Хью с его дистрибьюторской хваткой бульдога — а он, так-то, забирает треть с цены каждого журнала, который проходит через его ларьки. И все это без авиапочты. Без скандалов на лотках.

Подписка — это золото.

А если подписчиков будет сто тысяч? А если двести? Это моя финансовая нирвана. Это та самая подушка, на которой я смогу спать спокойно даже в случае войны с Херстом.

И вот эту подушку Дядя Сэм только что вышиб у меня из-под головы.

— Подавайте в суд, — тяжело вздохнул я. — Завтра же.

— Готовлю иск с прошлой среды, — Аарон тонко улыбнулся, словно подтверждая, что догадывался про мою реакцию. — Подадим в окружной суд Калифорнии.

— Может второй номер мы им всё-таки попробуем закинуть? Небольшую партию, тысяч пять. Вдруг проскочит?

Аарон задумчиво потёр подбородок, и я увидел, как у него в глазах включилось это его юридическое — медленное, как у шахматиста, перемалывание вариантов.

— Разве что в какую-нибудь непрозрачную обложку запихнуть? — сказал он. — Дополнительный конверт сверху, плотный, без надписей. Технически — это уже не «выставленный на обозрение материал». Почта обязана доставлять упакованные посылки, не вскрывая, если есть отметка «частная корреспонденция». Тонкий, конечно, ход. Не на сто процентов чистый.

— А если арестуют?

— Тогда нужен будет второй суд. Чтобы вернуть партию. И — по новой. Дебаты, эксперты, заседания. Напоминаю, «Смут и партнёры», которых мы наняли, берут двадцать долларов в час за старшего юриста и двенадцать за младшего. Возьмём троих — старший плюс двое подмастерьев. На один такой процесс уходит часов сто, из них половина — подготовка документов, четверть — заседания, четверть — переписка с почтой и судом.

Я быстро перемножил в голове. Сто часов, средняя ставка ну пятнадцать. Полторы тысячи на одного, четыре с половиной на троих. Накинем на экспертов, на курьеров, на разъезды… Шесть кусков. Минимум. На один арестованный тираж. И это если выиграем; если проиграем — те же шесть, плюс товар уплыл.

Я ругнулся внутри. На чистом и сочном русском.

Нация сутяжников, ёлки-палки. Адвокаты да банкиры — самые, самые главные люди в этой стране. Не нефтяники, не оружейники, не плотники-фермеры — нет, ребята в галстуках с дипломами. Суды и ссуды. Вся Америка двадцатого века, по сути, держится на двух этих столбах: один пишет иски, второй — кредитует. А ты, Кит, между ними, как баран в загоне, всё свои семьдесят пять центов цедишь по чайной ложке.

— Ладно, — сказал я вслух, отгоняя крамольные мысли. — Давайте попробуем. Непрозрачную обложку, типа вкладыша. Дополнительный картонный конверт сверху. Я скажу Ларри, чтобы провёл переговоры с типографией — пусть Самуэль предложит варианты по плотности и цене. И параллельно — иск. Бьём с двух рук.

— Принято.

— Что у нас по штатам?

Тут Аарон позволил себе выпрямиться чуть сильнее обычного. У него это значит: сейчас будет хвастаться.

— Почти все штаты, где «Ловеласа» арестовали, мы отбили. Иллинойс, Огайо, Массачусетс… Это из последнего. Везде «Смут и партнёры» предъявили наш калифорнийский прецедент, и тамошние судьи покивали и отпустили партии. Везде. Кроме Техаса.

— Что Техас?

— Судья там уперся насмерть. Выходец из баптистской семьи, в воскресной школе преподаёт. Прецедент игнорирует, ссылаясь на «местные особенности общественной нравственности». Идём в апелляцию. Окружной суд Пятого апелляционного округа. Там состав более… разнообразный. Шансы — процентов семьдесят.

— Ну Техас и так продаёт меньше всех. Это нефтяники, ковбои, баптисты. Бог с ним.

— Я бы не стал на это полагаться. Если мы один раз отступимся, остальные штаты подхватят. Прецедент должен работать в обе стороны. Поэтому — апелляция.

— Согласен. Действуйте.

Я открыл сейф — замок щёлкнул дважды, я выкатил верхний ящик. Там лежала пачка стодолларовых, перетянутая банковской лентой. Свежие, хрустящие. Я взвесил её в руке.

— Аарон. Ты на нашу вечеринку всё-таки сегодня не пойдете?

— Кристофер, — он чуть пожал плечами, и в его голосе впервые за последний час мелькнула усталость, которую он обычно прятал. — Я уже стар для этого канкана. Шум, музыка, девушки в этих ваших ушах… Я буду чувствовать себя там как ископаемый диназавр в музее естественной истории. Лучше я сегодня посижу у камина с Ребеккой, выпью рюмку шерри, послушаю Менухина по радио и лягу спать в десять.

— Жалко. Я собирался раздать новогодние премии прямо там, на крыше. Под фейерверк. Но раз вы не идёте…

Я отсчитал двадцать стодолларовых. Ровно. Сложил пополам, вложил в чистый белый конверт, который лежал рядом в сейфе для именно таких случаев. Заклеил. Подвинул через стол.