Крохотный мужчина, похожий на сморщенного гнома, осторожно выглядывал из-за сваленных в кучу камней, присыпанных снегом. В вязкой темноте, укрывшей пустырь, продолжалась непонятная возня, которую изредка прерывали дикие вопли, больно бившие по натянутым, как струны, нервам. «Гном» суетился на вытоптанном пятачке, вытягивал шею, но никак не мог решиться двинуться вперед. Но и уйти не мог, слишком важное дело привело его сюда. Дело всей жизни. И остановиться на половине пути…

– Урод лупоглазый, – проворчал незнакомец, щуря глаза в тщетных попытках хоть что-нибудь увидеть. Увы – только ветер, легкая поземка и вопли нечисти, собравшейся на пустырь со всего Города. А ведь как хорошо начиналось, как… Эх, черти бы драли потрошителя с его беготней. Больше половины пути удавалось следовать за стаей, замечая мелькающие впереди спины. Иногда даже в проулках было видно, как лихо отбивается от чужих клыков здоровяк в залитом кровью полушубке. Но сейчас…

Лопатоподобная ладонь сгребла его воротник и выдернула мужичка из засады. Страшное перекошенное лицо дыхнуло спиртовой вонью прямо в глаза, сбив дыхание и задавив неродившийся крик:

– А я тебя знаю, чудило. Ты весь день за мной по городу болтался. Как встретились у складов, так все ходил за мной, подглядывал… Что, концовкой полюбоваться прибежал? Ну пойдем, продемонстрирую. Заодно расскажешь, чем обязан…

Кулак врезался в мягкий живот, выбивая остатки воздуха из «гнома». Секундой позже на снег полетели нож и однозарядный пистолет, добытые из его карманов. Ветер метнул в испуганное лицо пригоршню снега, и обнаженная по пояс фигура зашагала в ночь, волоча следом сучившего ногами человечка. Миг – и темнота проглотила все живое, оставив лишь холод и жалобные вопли чужого мира.

Седой командир отряда шагал между двух мастеровых, освещавших дорогу яркими фонарями. Холодный ветер трепал лоскуты огней на факелах, стучался в стекла газовых и карбидных ламп. Настороженные рабочие были готовы стрелять на любой шорох, но пока им попадались лишь разрубленные и искореженные черные тела, валявшиеся вдоль дороги. Пробивавшийся с боем палач оставил после себя десятки знаков, скаливших мертвые пасти в затянутое облаками небо. Шипуны и кривозубы, кроки и пауки – любая нечисть, которая когда-либо проваливалась в Изнанку, все отметились на этом пути. И лежали теперь на занесенном снегом пустыре, навсегда избавив Город от своего опасного присутствия.

Гулко ударил по ушам выстрел, и с правого фланга звонкий голос прокричал:

– Недобитка нашли! Смотрите под ноги, они иногда шевелятся!

Тут же командир притормозил отряд и приказал перегруппироваться:

– Тройки вперед! Один с багром, двое прикрывают! Каждую тушу проверить, чтобы без глупостей! Второй ряд – на пять шагов позже, своих не подстрелите!

Теперь растянувшаяся цепь ползла по сугробам намного медленнее. Но все равно люди подбирались к последнему забору, возле которого летом сваливали пришедшую в негодность рухлядь. Подбирались, чтобы затормозить перед огромной грудой искореженных тел, рядом с которой сгорбившись сидел Клаккер. Под ногами у него ворочался «гном», пятная взрыхленный снег кровью с разбитой физиономии.

– Здравствуй, охотник, – за всю молчаливую толпу поздоровался седой командир. Палач с трудом поднял голову, прищурился на пляску огней и спросил:

– Ты, Штоф? Извини, почти не вижу ничего.

– Я. Ребят привел на подмогу.

– Вы пока к куче не подходите, там еще не все передохли. А остальных опасных я зачистил. Вроде как…

– Да. Мы пока дошли, всего трех добили. Остальные – мертвы…

Пленник завозился было, но тяжелый сапог надавил на голову, и «гном» затих.

– Надо же, ребят привел… Мы тогда плохо расстались. Я лишнего наговорил, ты обиделся… Не ожидал, что тебя здесь увижу…

Клаккер с трудом выталкивал из себя слова. Было видно, что он смертельно устал и держится на одном упрямстве, не желая потерять лицо перед подоспевшей подмогой.

– О чем он? – толкнул командира в спину один из рабочих. – Не понимаю…

– Я для цеховиков деньги с бараков собирал, чтобы лишний раз шваль по району не болталась. А охотник решил, что я из блатных, и наехал осенью. Разве что на ножах не сцепились. Крепко поцапались. Но вроде разобрались… – И развернувшись к палачу, уже громко добавил: – Мы себя защищать пришли. Думали – ты здесь нечисти лапы подрежешь, а мы уж или добьем, или хотя бы поймем – сколько дряни в слободу пойдет, а потом дальше. Честно скажу, не ожидал тебя живым застать.

– Никто дальше не пойдет… До самого последнего куска Тьмы – на пустыре остались… Я по запаху скажу – весь Город выплеснуло. Все, что в разных дырах попряталось, – все набежало. Из Заречья, с причалов, даже с угольных шахт и старых заводов на другой стороне. Все тут…

Шагнув вперед, Штоф присел и всмотрелся в сморщенное личико, залитое кровью.

– А ведь я его знаю… Точно – это учетчик с кожевенных складов. Я ему лет пять тому назад грузы сдавал. Что, тоже отметился?

Клаккер убрал сапог со щеки «гнома» и хрипло закашлялся:

– Эта гнида – хуже любой нечисти. Он хотел под себя весь Город подмять. Начать с бараков, а закончить всей Изнанкой. Я порасспрашивал его чуть-чуть. Как ремни со спины распускать начал – так правду и узнал.

– Врет он, врет, – заверещал «гном», но, получив пинок, забился в припадке, раззявив рот в беззвучном вопле.

– Сколько с Тенью дерусь, а самая страшная грязь от людей идет. Кто-то нечисть на жратву пускает, кто-то в подвале пленных держит, чтобы сожрали и костей не найти было. А этот гад сумел нахимичить дрянь, от которой у монстров голову сносит. Любая, даже самая маленькая гадость звереет и готова тебя на куски порвать. Плеснул жидкость на врага в толпе и смотри, как через полчаса на его трупе пируют.

– Ты серьезно? – поразился бывший мастер, выпрямляясь во весь рост.

– Он меня у складов выследил, там и пометил. Пока я по городу мотался – мелочь рядом бродила, но боялась атаковать, все же репутация у меня соответствует. А как толпой собрались, так и полезли… Я остатки патронов расстрелял еще в сумерках, дальше железом кромсал… Повезло потом, распарило, полушубок сбросил в сторону, так они его рвать начали, меня из виду на миг потеряли. Вот я и ополовинил стаю с тыла, прежде чем за меня снова всерьез взялась… Ты подумай только, какая власть была бы у мерзавца. Выбирать – кому жить, кому умирать. Или еще хуже – продать кому, чтобы весь Город на уши поставили. Вот бы повеселились.

Потянув разодранные на ремни остатки овчины, Клаккер потряс обрывками перед собой. Одновременно с этим сваленные в груду тела зашевелились, пытаясь двинуться следом. Казалось, вся куча с переломанными лапами, разбитыми и посеченными мордами обрела новую жизнь, мечтая вцепиться в живых. Грохнуло несколько выстрелов, прежде чем Штофу удалось навести подобие порядка.

– Тихо, тихо! Зацепите своих же!.. Все, эти не жильцы. За нас работу сделали, успокойтесь…

И лишь сформировав вокруг опасного места кольцо охранения, Клаккера пересадили в сторону, накинув на плечи чье-то пальто. Пленника бросили рядом, осветив фонарями кровоточащие раны на спине. Палач пошарил руками и пробормотал:

– Черт, перцовка закончилась. Я когда последнего прибил, так еле живой был. Хоть ложись и замерзай. Счастье еще, что чекушку неделю назад подарили, а у меня все руки не доходили выхлебать дома… Нет у кого горло промочить?

Подождав, пока мужчина ополовинит поданную бутылку, Штоф подвел итог:

– Что делать будем, охотник? Зверье ты покрошил, а вот с гнидой как быть? Если он в самом деле собирался людей монстрам скармливать, так ведь за такое в бараках мигом в прорубь спускают. И на стаж работы и приятельство не смотрят.

– Не знаю, вам решать. Я дело раскрыл, нечисть подчистил, как мог. Могу и его прихлопнуть. Потому что от человека там лишь оболочка… Упрямая, правда, все мне сказки рассказывал, а от бороды дрянью тянуло, сил нет. Пришлось ломать.