– С вала спустился он. Тишком – пробасил Хлопуша – Казачки заметили и зарканили его.

Я еще раз взглянул на звероподобного. Известный каторжник, ссыльный. Сидел в Оренбургском остроге, пока губернатор не велел его освободить ради… тайного убийства Пугачева. Дал денег, грамоту для прохода мимо постов. Но Хлопуша оказался не лыком шит. Натерпевшись от властей, он тут же перебежал к пугачевцам. Теперь заправляет тайнами делами Емельяна Ивановича.

– Говори об чем мне молвил – Хлопуша пнул ногой солдата.

– Завтра, прямо после заутренней – зачастил Евстратий – Премьер-майор Наумов на тебя пойдет. Через яицские ворота. Пятьсот экзестированных пехотинцев берет. При семи полевых пушках.

Ну вот и считай официальное подтверждение завтрашней вылазки пришло.

– Откуда знаешь? – поинтересовался я на всякий случай.

– Выбрали меня в эту команду наумовскую – палю метко.

– Ладно молвишь, верю тебе – я повернулся к Хлопуше – Вот что. Забирай его к себе.

– Зачем? – удивился каторжник.

– Ты ведь грамоте учен? – я дождался неуверенного кивка Евстратия – Вот тебе, Хлопуша, наставники готовый. Нельзя нынче без грамоты.

Я угадал точно. Ни читать, ни писать бывший ссыльный не умел.

– Я это… В сумнениях – почесал поскреб в затылке мужик – Осилю ли?

– Дорогу осилит идущий – я поднял палец – В Библии сказано.

– Царь-батюшка, ты и Библю читал? – выпучил глаза Хлопуша. Солдат тоже смотрел в удивлении.

Вот же… Чуть не прокололся. Библию читать можно только священникам. Ознакомление мирян с главной книгой христианства – не приветствуется. Мало ли что они там вычитают? Для простых людей есть Псалтырь, Часослов, наконец, поучения святых отцов.

– Идите уже с богом! – я опять уселся на ковры, привалившись спиной к жердине, что держала шатер. Сил уже не было совсем. А ведь день то еще не закончился!

Надо больше двигаться. Через нехочу, через немогу. Только так я смогу освоиться в новом теле. Молодом теле! Только пожив стариком, можно понять прелесть хоть бы и не юности, а зрелости.

Я вышел из шатра, вдохнул свежий воздух. Дождик закончился, солнце уже совсем село – лагерь освещался кострами. Было зябко и мокро.

– Тимофей! – крикнул я Мясникову – Разожги костер побольше вон у того холмика, да поставь туда какое-нибудь кресло. Брали же в покоях комендантов крепостей мебелю?

– Брали, государь-батюшка!

– И вот еще ковер из шатра возьмите, постелите – я ткнул пальцем назад.

Пока казаки создавали мизансцену – я переодевался. Опять покопался в ларях, нашел совсем новый зеленый зипун с золотым позументом, бешмет канаватный, кушак шелковый да шапку бархатную черную. Проверил на всякий случай пистолеты, подсыпал сухого пороха на полки. Что ж… Я готов.

– Ждать! Еще ждать! – я, навалившись на ствол пушки смотрел сквозь сгоревшее окно на змею оренбургской пехоты, что заползала в сектор стрельбы. Мой приказ дублировался через посыльных в другие разрушенные хаты и мазанки сгоревшего Менного двора. Именно тут, тщательно спрятав и замаскировав орудия, мы расположили батарею. Шестнадцать 12-ти фунтовых полевых орудий, на лафетах с большими колесами я разместил по обеим сторонам дороги, что шла от Яицких ворот Оренбурга. По восемь с каждой стороны. Пушки стояли в сгоревших домах, спрятавшись за полуразрушенными сараями. Пахло гарью.

Рядом со мной стоял низенький огненно-рыжий мужик лет тридцати в трофейном мундире. Полковник Чумаков – начальник всей пугачевской артиллерии. В руках Федор держал тлеющий пальник – палку с намотанной паклей, пропитанной дегтем. Я опасался, что дымок демаскирует нас, но премьер-майор Наумов пер в атаку безо всякой разведки. Били барабаны, пехотинцы пытались чеканить «гусиный» шаг. Получалось плохо. С десяток лошадей везли в центре рядов пушки. Самого Наумова я не видел, но ближе к концу колонны наблюдалось несколько всадников.

– Это ты царь-батюшка лепо придумал – Федор дыхнул в меня табаком из трубки во рту – Пушкарская засада.

Я достал из-за пояса подзорную трубу Подурова. Глянул в нее, пытаясь разглядеть премьер-майора, но того заслоняли штыки солдат. Бодро идут. Только и видно пар от дыхания. С утра 12-го октября слегка подморозило. Температура опустилась ниже нуля.

– А еще лепше вчерась было – Федор все никак не мог успокоится – Как благодатно, душевно. Не зря поп наш, Сильвестр, благословил указ твой.

Я раздраженно покосился на Чумакова. Сзади зашевелились посыльные. У нас тут бой вот-вот начнется, а полковника на умиление пробило.

Впрочем сцена с чтением указа и правда вышла на загляденье. Мясников не только поставил на пригорок парадное кресло с ковром, но и позади его выстроил десяток нарядных казаков с саблями наголо. Несколько башкир начали бить в огромный барабан. Атмосфера стала напряженной, народ собирался вокруг пригорка, теснясь и толкаясь. Вперед вышел Почиталин в красном кафтане. Развернул указ, откашлялся. Громким, поставленным голосом зачитал документ. Тишина стояла такая, что пролетевшую муху можно было услышать. Как только Ваня закончил, я встал с кресла и зычно крикнул:

– Люба вам моя воля?

Что тут произошло с народом – трудно описать. Поднялся неистовый крик. Казаки рванули вперед и подняли меня на руки. Начали носить по лагерю, вопя благим матом. Все орали «любо, воля» и так продолжалось целый час. Наконец, меня вернули обратно, где седой, с длинной бородой священник в черной рясе с массивный медным крестом на груди прочитал молитву и благословил.

– Не пора ли палить, царь-батюшка?

– Не пора.

– Эх… Душа горит, такое дело затеяли… Дать волю народу! Вот бы по чарочке.

– Про сухой закон слыхал? – я убрал подзорную трубу за пояс – солдат уже было хорошо видно и без прибора.

Вчера я выполнил обещание и дал команду разбить бочки с вином. Присутствовал лично, пока грустный Шигаев опустошал емкости на землю.

– Слыхал, как не слыхать – Чумаков тяжело вздохнул, почесался.

– А ну пригнитесь там! – я шикнул на соседних пушкарей, что слишком явно выглядывали из-за укрытия.

– А что Сильвестер? – поинтересовался Федор – Больно грозен был вчера поп. Такой праздник, а он в сердцах.

– Не твоего ума дело – обрезал я полковника. Чумаков засопел, обиделся.

Сильвестр и правда был грозен. После объявления указа, явился незваным в шатер. Пенял мне, что не может благословлять убийство. Пусть и дворян-мироедов. Цитировал писание, заповеди. Пришлось тоже включить богословский режим. Писание я знал неплохо и сразил Сильвестора цитатой из Второзакония: «Когда ты выйдешь на войну против врага твоего… то не бойся, ибо с Тобой Господь Бог твой». Священник покачала головой, трубным голосом спросил:

– Откель знаешь Ветхий Завет, царь-батюшка?

– Учителя хорошие были – ответил я уклончиво. Перевел разговор на самого попа. К моему удивлению, он оказался из старообрядцев. Крестился двуперстно, клял и ругал никониан.

– Ты, Петр Федорович, был добр к нашей вере, разрешил открыть храмы на Москве – мы тебе отслужим. Проси, что хошь.

Я засмеялся. Что можно попросить у раскольников? Они сидят по скитам в тайге, прячутся от властей. Хоть Петр III до своей убийства и успел слегка ослабить гнет на староверов, в России все делается по пословице – «Жалует царь, да не жалует псарь». Внезапно мне пришла в голову одна светлая мысль.

– Прости, отче – я оборвал смех – Пошли весть по скитам оренбурским, да енисейским. Нужно, мне человек сто мужчин вашего уклада, верующих, семейных.

– Зачем? – священник удивленно на меня посмотрел – Нам заповедовано оружие в руки брать.

– Не придется им воевать. Работа для них будет. За оплату. Как соберутся – расскажу.

Сильвестер тяжело вздохнул, посмотрел на меня испытывающее, потом все-таки согласно кивнул.

– Пли!

Чумаков вздрогнул и неловко ткнул палкой в запальное отверстие. Пушка рыкнула, из дула вылетело пламя. Певучая картечь хлестнула по солдатским рядам, десятки пехотинцев с криками повалились на землю. Выстрелили и соседние пушки. Все заволокло пороховым дымом, но порывистый ветер тут же его унес. Я увидел как на дороге образовался ад. Оторванный руки, кровь… Фузилеры дали нестройный ответный залп куда-то в нашу сторону, засвистели пули.