За ужином настоятельница-аббатиса пожаловалась, что сегодня на ночлег попросилась такая орда паломников, что всем едва хватило места. Но тут же принялась расписывать, в какое далекое путешествие они собрались. Не только пойдут посуху, но и поплывут по морю, и все ради того, чтобы поклониться благодатным мощам святой девы Эверильды…

Не могу сказать, что наслышана о ней, хотя имя вроде бы знакомое. И хотя мне не так уж и интересны подробности ее праведной жизни, я все же задаю вопрос:

— Имя ее мне знакомо, но не напомните ли, чем же так знаменита эта святая?

— О-о-о… — мать-настоятельница вздымает руки, не в силах выразить свои чувства словами, — …это воистину замечательная история! Дева Эверильда из Уэссекса была настоятельницей женского монастыря и много лет служила Господу в святости, чистоте и молитве, заботилась об инокинях и подавала им пример своей жизнью. Хоть до Англии путь и не близкий, но я наслышана, что к ее мощам вот уже пять веков стекаются паломники, а особенно паломницы, со всего света! Ведь святая Эверильда помогает будущим матерям и роженицам… Говорят, что она благословила всех женщин Эвен… Эвер… ох, ну что за названия у этих англичан, и за какие прегрешения дал же им Господь такой язык!.. одним словом, деревни рядом с монастырем, и с тех пор ни одна мать в этой деревне не умерла при родах! Представляете, Ваше Величество — ни одна! Мало того, тем женщинам, которые никак не могут понести — тут аббатиса к моему удивлению покраснела, — она помогает зачать дитя… Вот что значит слово ангельское перед Господом! Вот все эти женщины — она махнула куда-то в сторону, очевидно, подразумевая то крыло обители, в которой разместили паломников, — и торопятся припасть к мощам девы Эверильды и заодно омыться в святом источнике, который, поговаривают, забил неподалеку от монастыря сразу же после ее кончины.

— И многим женщинам удалось родить после омовения? — мне на самом деле становится интересно.

— Говорят, что многим… очень многим…

— О, эта дева воистину достойна восхваления! Кто более нуждается в чуде, чем женщины, отчаявшиеся подарить своему супругу наследника… — отвечаю я, стараясь попасть настоятельнице в тон.

И тут вдруг настоятельница бледнеет и замирает на полуслове. Что такое?

— Ваше Величество! — шепчет она вне себя от непонятного мне страха, — простите меня, умоляю вас, простите… язык мой — враг мой, и лукавый всегда рядом, чтобы смутить нас и заставить произносить недостойные речи… поверьте, у меня и в мыслях не было напомнить вам о вашем горе…

Так она обо мне? О, нашла о чем переживать… В моем случае никакой источник, подозреваю, не помог бы. Разве что миру был бы явлен еще один случай непорочного зачатия, в чем я очень сомневаюсь.

Ночью мне не спится… В голову лезут разные мысли: то Жозефа, то репа в огороде, то любимый супруг, то неизвестный нахал, назвавшийся его сыном… А, может, и правда — сын? Посмотреть бы на него, даже интересно, что за человек… Ну уж явно не хуже моего муженька, хотя наглец порядочный. Но где он, а где я? Разве что привет передать с паломниками, раз уж они в те края направляются? А что, это мысль… Очень красиво получится — вот тебе, сынок, от матушки благословление и сердечный привет!

Сказано — сделано. Написать пару строк — дело нехитрое. Надеюсь, что читать по-французски он умеет, все-таки королевский отпрыск. Хотя, если пошел в отца, то и стихи должен сочинять… На всякий случай повторяю те же слова на латыни, и, подумав, добавляю несколько слов по-наваррски — пусть изучает «родной» язык… и запечатываю пергамент. Ну вот, дело сделано, осталось только поговорить с паломниками.

Очень кстати, что мои дамы уже спят… Как они устают со мной, бедняжки! Две из них, как и положено, почти у самых дверей, но спят они так крепко, что мне удается проскользнуть незамеченной. Во дворе монастыря деловито снуют паломники — они уже собираются отправляться в путь. В предрассветной дымке все фигуры кажутся безликими. Сколько тут женщин, подумать только! И все скоро будут уже далеко отсюда… Надеюсь, доберутся до источника и наплодят своим мужьям вскорости ребятишек. Свет фонаря вдруг выхватывает из темноты знакомое лицо — малышка Жозефа, ну и ну! Да она никак собралась сбежать? Вот уж не ожидала такой прыти — оказывается, она гораздо храбрее, чем мне представлялось утром! Глупая, конечно. И молодая. Слишком молодая. Но будь мне столько лет, сколько ей, я бы, по чести сказать, поступила бы так же.

Что-то так грустно стало, что даже письмо дорогому сыночку передавать расхотелось. Казалось, все вокруг, даже глупышка Жозефа, могут отправиться куда захотят. Все, кроме меня. А я так и буду только выполнять чужие приказания… И тут вдруг — назовите, как хотите, Божья ли благодать на меня сошла или наоборот, подстерегло дьявольское искушение, но я бросила пергамент в огонь, метнулась в свои покои, и уже совсем скоро шагала по дороге в толпе других женщин. Как кстати подвернулся под руку чей-то старый потертый плащ и другая немудренная одежда, развешенная у догорающего очага! Дай им Бог здоровья… Обувь у меня, конечно, будет побогаче, чем у большинства, но я очень ловко измазала ее в первой же луже. Капюшон на глаза, в руках торба, и вперед. Подхватываю Жозефу под руку:

— Решила отправиться в дальнюю дорогу?

Если бы не моя рука, девчушка бы упала тут же, как подкошенная… Глаза вытаращила, губами шевелит, а сказать ничего не может…

— Вот что, — говорю я ласково. — У тебя своя тайна, у меня своя. Но если проболтаешься кому — убью. Поняла?

Она молча трясет головой.

— Ну, вот и хорошо. Идем!

Мы продолжаем путь дальше, а на душе легко и приятно. Вот и я отправляюсь в паломничество. Других детей просить не буду, но за недавно обретенного сыночка спасибо деве Эверильде непременно скажу.

Мы без приключений добираемся до очередной деревни, но тут вдруг я вижу, как по вытоптанному двору около харчевни в тревоге мечутся мои придворные. Понимаю, что боятся не за меня, а за себя — что случись, не сносить им головы. Все-таки я хоть какая ни какая, но королева… Да и куда они денутся без должностей и денег, которые я им плачу? Ведь остались только те, кому пойти и вправду некуда. Вот и бросились вдогонку…

Ну, что ж, Беренгария, вот ты и сходила в паломничество, вот и сделала, что хочешь… Никуда, видно, мне от них не деться, так что придется придумать другую историю.

Выхожу вперед, благодаря Бога за то, что кругом стоит шум и суматоха, и паломникам не до меня, и сбрасываю капюшон. Придворные кидаются ко мне с криками, но я тут же приказываю всем молчать.

— Слушайте меня внимательно. Я отправляюсь в Англию. Путь неблизкий. Тем, кто откажется сопровождать меня, я разрешаю остаться в монастыре и дождаться моего возвращения. Но, главное, если не хотите пострадать от гнева моего супруга — никому об этом ни слова. Вы живы, пока сохраняете тайну. Проболтаетесь — мой муж вздернет вас на первом же суку, будьте уверены. Так что…

Свита в замешательстве — я никогда не говорила с ними в таком тоне. Ну, ничего, пусть привыкают!

— И запомните, что сейчас здесь, на постоялом дворе к паломникам присоединиться высокородная дама… высокородная дама… — в голове, как нарочно, ни одного имени! — хм… Беатриса… де Леоне. А наша добрая королева Беренгария продолжает возносить молитвы за стенами обители. Всем ясно?

Ответом мне служит почтительная тишина.

Следующее утро началось для меня с яростного рева сержанта де Литля. По-видимому, бедолага искренне полагал, что шепчет, но от его шепота тряслись стены:

— …Все равно не пущу! Дайте ему поспать, mat» vashu! Взяли моду: прынца ни свет, ни заря будить! Он ночью караулы проверял, умаялся, а тут вы!

В ответ раздалось приглушенное дверью бормотание, в котором однако слышались голоса лейтенанта Энгельса, сенешаля Мурдаха и фельдмаршала Паулюса. Судя по всему, они пытались убедить Джона, что им очень, очень-очень нужно…