– Да чего их судить то? – разгневался Федот – На веревку и в землю.

– А соратников их споймать? Не, брат, сыскное дело оно такое, сложное….Ладно, зябко здесь – Лось поежился – Как будешь готов, стукни в дверь – вместе на завод пойдем.

– Добре, Тимофей.

Евстафьев в последний раз затянулся, выбил трубку в снег и вернулся в избу. «Действительно зябко. Зато проснулся» – подумал он.

– Ну, что стоишь! – горячим шепотом прикрикнула на него жена – Ты снидать-то будешь?

– А как же! – встряхнув головой и прогоняя так некстати лезущие в голову мысли, ответил Федот – Каша опять постная? – но, увидев полный грусти взгляд любимой, тут же с улыбкой добавил: – Не беда, была б еда! – и принялся за обе щеки уплетать кашу с хлебом, приговаривая – Ниче… нынче жить можно. Начальник свой, из мастеров. Платят справно, по росписи. Царь-батюшка повелел детишек на работы не брать, каждое воскресенье щитай отдых, на завод как раньше не гоняют. Лавку новую открыли, лампы эти кирасиные делать будем, обратно же деньга пойдет работникам. Нет, жить можно!

– Детям оставь, – на мгновенье оторвавшись от своего занятия, бросил Федот, видя, как жена потянулась к молоку – Взвар брусничный закончился? Эх, жаль. Ладно, воды теплой подай.

– Все, пора собираться! – тихо охнув, подскочила ненадолго задремавшая супруга – Вот обед. Хлеб с маслом. Масло последнее. Взвар тоже еще в среду весь вышел, ну да из колодца напьешься. Так что деньги получишь, сразу домой иди. Зиновьевым еще двадцать копеек за крупу должны. А Михеевым пятнадцать за хлеб. Никуда не заходи. Лося не слушай, он тебя хорошему не научит. В кабак ни с кем не ходи, – застегивая тулуп, спешно давала последние наставления жена.

– Ладно, будет тебе учить! – взяв женщину за плечи и немного отстранив, глядя в красные от недосыпа (или слез?) глаза, сказал Федот. Затем быстро обнял и вышел на улицу. Посмотрел на лунный серп, пробормотал – Не, жить можно.

Отпевание Харловой проходило в Евдокиевской церкви. Я запретил охране беспокоить прихожан и зашел в небольшой, красивый храм с черного хода. Встал в стороне, поставил свечку у иконы Божьей Матери. Отпевал старенький, седой священник в потертой рясе. В толпе заметил заплаканную Максимову, Каменева, Ваню Почиталина и еще несколько знакомых казаков.

Кое-кто меня узнал, начали оглядываться. Голос священника задрожал, сбился. Спас полный дьякон. Он трубным голосом подхватил: «Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, рабе Твоей Татьяне и сотвори ему вечную память». Хор трижды пропел «Вечная память» и диакон начал заключительное каждение.

После окончания службы, священник собрал свечи, положил в гроб. Засыпал закрытое шелковым платком лицо Харловой землей. Женщины в храме заплакали, у меня тоже навернулись на глазах слезы. Я тяжело вздохнул и перекрестился. Какие-то мужики в армяках начали заколачивать крышкой гроб.

– Полагается попрощаться с усопшей – я не заметил, как ко мне подошел священник, взял меня участливо под локоть – Но Боже ты мой! Какие же изверги ее ударили в лицо саблей?! Я повелел сразу закрыть платком.

– Правильно сделали – я кивнул, еще раз перекрестился – Как вас зовут, батюшка?

– Отец Михаил – старичок тяжело вздохнул.

– Я на кладбище не пойду, негоже прихожанам видеть как царь плачет – я порылся в карманах, достал несколько золотых рублей – Помолитесь за рабу Божью и за ее нерожденного ребеночка. И вот – я вложил деньги в морщинистую руку священника – Поставьте надгробный камень ей потом.

– А ты поплачь тишком! – батюшка поколебался, но деньги взял – А за нерожденного ребеночка не волнуйся, сразу в рай к Господу нашему попадет. Грехов то нет.

– И вот еще что – я поколебался, но все-таки решился – Повелите на камен выбить стих.

– Не по-православному сие – насупился отец Михаил.

– Знаю. Но прошу! Таня очень любила вирши.

– Ладно, под крестом сделаем. Какую эпитафию хочешь выбить?

Я достал бумажку, на которой выписал стих:

– Красиво – священник подозвал дьякона, что-то прошептал ему. Мужики заторопились, взяли гроб, понесли к выходу – Молись за нее.

– Буду – я лишь кивнул и вышел прочь из церкви.

На выходе мы столкнулись с Каменевым. Бургомистр был тих и печален, соболиную шубу нес в руках. В Казани к вечеру потеплело, пошел мягкий, пушистый снег.

– Спаси Бог – тихонько произнес Петр Григорьевич – Какое несчастье…

Перекрестился, посмотрел в небо. Оно было в тучах. Каменев достал трубку, начал набивать ее.

– Народец то волнуется Многие из присягнувших боятся-с…

– Чего так?

Градоначальник помялся, затянулся трубкой – Ежели что с вами, Петр Федорович случится, Екатерина то не помилует.

– Надо отвлечь горожан от дурных мыслей то – я посмотрел вдоль улицы, перекрытой казаками. За конвоем в сугробе мальчишки, смеясь лепили снежную бабу.

– Как?

– Прикажите залить каток.

– Как в Европах?

– Почему как в Европах? В Питере також в обычае нынче кататься на коньках.

– Да где ж коньки то горожане возьмут?

– Неужто трудно сделать – удивился я – Пущай кузнецы откуют да заточат с полусотни полосок железных. Поставить их на деревянные дощечки полозьями, да привязать к валенкам…

– Так можно-с сделать – кивнул Каменев – Распоряжусь.

– И мой вам приказ. Хочу, чтобы катки и вечером работали. Ставьте рядом железные бочки, да жаровни, разжигайте костры. Это и свет, и обогрев.

– Дров то потратим… – сморщился бургомистр.

– Казна оплатит.

– Ну раз так… – Каменев подошел к Победителю, похлопал коня по шее, тот всхрапнул, глянул черным глазом – Хорош! Откуда таков?

– Военный трофей – я проверил подпругу. И седло и потник не сбились, можно было ехать.

– Петр Федорович – бургомистр перехватил узду у казака – Не убивайтесь вы так. Лица на вас нет. Бог дал – Бог взял. Все в руце его.

– Это я уже слышал от священника – я вдел ногу в стремя, вскочил в седло. Победитель еще раз всхрпанул, пошел боком – А еще в Библии сказано, око за око и зуб за зуб.

Я посмотрел на Каменева и тот увидел в моих глазах обещание отомстить за Харлову.

В конце января, узнав, что к Тюмени приближаются казаки и башкирцы, воевода Тихомиров, человек трусливый, но заносчивый, вместе со всем начальством ночью, скрытно, бежал в сторону Тобола. В управление брошенным городом вступил магистрат, ведавший купечеством, и при помощи купцов начал готовиться к обороне. Под руководством двух торговых людей, братьев Хлебниковых, тюменцы приступили к устройству батарей и к расстановке на них пушек, а жителям внушено было действовать «без всякой робости и трусости».

Подступившая к городу полки казаков и башкирцев под началом Лысова и Батыркая была дважды разбиты и отступили в окрестные деревни. И все-таки, несмотря на видимый успех, тюменцы считали себя беззащитными: вражеская сила была значительна и постоянно росла, а порох подходил к концу. И совершенно неожиданно, как в засуху благодатный дождь, явился в Тюмень секунд-майор Попов с отрядом в триста человек вооруженных новобранцев.

Энергичный и умный боевой офицер, он взял оборону города в свои руки.

Ободренные его разумными мерами, тюменцы усердно помогали ему. Из позорного бегства явился, наконец, «градодержатель» воевода Тихомиров со всеми чиновниками.

Попов разбил город на участки, в каждом участке возглавлять воинские отряды поставил офицеров и расторопных, вроде братьев Хлебниковых, молодых купцов, настоял прекратить по кабакам продажу вина и пива, усилил дозоры и пикеты. С наступлением темноты и до утра командиры должны находиться на своих местах и ночевать с солдатами. «А на все труды и опасности я усердно всего себя полагаю».