– Где Подуров? – крикнул я Ивану.

Ко мне подскакал полковник, поклонился в седле.

– Звал царь-батюшка?

– Тимофей Иванович! Уйми казачков. Чай не вражеский город берем.

Произнеся это я увидел, как какой-то азиат из калмыков или башкир в рысьем малахае выкидывает в окно меховую рухлядь своему соплеменнику. Теперь еще и беков со старшинами накручивать?

– Помилуй бог, Петр Федорович! – Подуров подкручивает ус – Рабята только барей трясут. Святое дело!

Понятно. Грабь награбленное. Но сейчас остановить беззаконие невозможно. Закона то уже нет. Потом награбленные богатства помещиков и правда придется забирать. И тут есть одна мыслишка.

– Чтобы к завтрему в городе все было тишь да гладь!

– Добре! – Подуров горячил коня, ему хотелось в бой – Что делать с казачками оренбурскими? Это сотня атамана Могутова.

– А что с ними? – я напрягся. Не все казаки присягнули Пугачеву. Были и те, что остались верными Екатерине. А ведь Пугачев посылал Могутову письма, пытался договориться…

– Заперлись в чернореченском бастионе, тебя, царь-батюшка, требуют!

Требуют они…

– Пошли за бомбардирами Феди Чумакова. Ставьте единорог, выбивайте двери. Кто сдастся – того разоружайте и сажайте под арест. Остальных – я провел рукой по горлу.

– Сурово! – полковник покачал головой, но оспаривать мой приказ не стал – Все сделаю, не изволь беспокоиться.

Миновав большой цейхгауз, гостиный двор, через знаменитые в будущем Елизаветенские ворота, мы выехали на центральную площадь к губернаторскому дому. На нем весел государственный флаг, придуманный Петром III – черный двухглавый орел на желтом фоне – и штандарт губернии. У здания только что закончился бой. Куда-то брел окровавленный солдат. На секунду он отнял руки и я увидел, что ударом пики ему выбили глаз, глазное яблоко моталось на толстом нерве, как маятник.

Меня замутило, но я не отвел взгляда.

– Добейте! – промычал солдат в нашу сторону. Раздался выстрел, голова мужчины дернулась и он упал на брусчатку. Туда, где лежали его сослуживцы – трупов солдат на площади было много.

– Споймали! – к нашему отряду подбежал, придерживая саблю в ножнах рукой, Чика.

– Кого поймали, Иван Никифорович? – я спрыгнул с лошади, поднялся по ступенькам парадного крыльца губернаторского дома.

– Рейнсдорпа! Сначала этот, шаматон[113], отстреливался, потом шпажкой своей решил помахать. Хлопуша ему по голове кистенем вдарил, но вроде жив и даже оклемался.

– Перевяжите его и тащите сюда – я присел на последнюю ступеньку, перевел дух – А также всех офицериков давайте також на площадь. И народа, сгоните, народа. Ах, да! Скажи Хлопуше, чтобы в особняке ничего не смели дуванить! Это теперь все государево.

– Поставим караулы – Чика заухмылялся, послал несколько казачков передать мои приказы.

Набат, наконец, прекратился, спешившиеся пугачевцы начали утаскивать трупы. В городе еще была слышна стрельба и даже несколько пушечных залпов, но постепенно бой сходил на нет.

Я посмотрел на небо. Распогодилось. Облака разошлись, показалось солнце. И даже немного потеплело.

Первым на площади появились вовсе не офицеры, а благочинный Егорьевской церкви священник Михаил. Пузатый, чернобородый поп шел в окружении моих полковников, осеняя всех крестом. Зачем он это делал – было загадка. После представлений, Михаил принялся просить о снисхождении к горожанам. Пока мужчина распространялся о милосердии, мы с Подуровым переглянулись. Тот провел рукой по горлу. Ясно. Могутов все.

Вокруг крыльца постепенно начала собираться толпа из пугачевцев и жителей Оренбурга. Испуганный народ галдел, кто-то даже плакал.

– А ну тихо! – я рыкнул и гвалт стих. Поп тоже замолчал.

– Что отец Михаил… Семинарию кончал? – спросил я священника громко.

– В самом стольном городе Питере! – гордо отвечал благочинный, оглядывая свою паству.

– А царя Петра Федоровича видел? – я нахмурился. Сейчас мы проверим как работает харизма Пугачева.

– Видел, как не видеть.

Я встаю со ступеньки, пристально смотрю в глаза священника.

– Узнаешь ли меня, Михаил? Своего царя, Петра Третьего?!

Повисает тяжелое молчание, глаза попа бегают. Ну же!

– Признаю царь-батюшка! Ты наш амператор, Петр Федорович!

Народ на площади охает, начинает шушукаться.

– Все слышали? – оборачиваюсь к жителям Оренбурга – Готовы ли присягнуть своему царю?

Раздается дружное «Да» и «Готовы».

– Иван – я подзываю Почиталина – Зачти указ о воли и пущай начинают присягать.

Казак кивает, разворачивает манифест. Начинает его читать громким голосом. Реакция горожан более сдержанная, чем пугачевцев. На руках меня никто не носит – но лица светлеют, народ машет руками, одобрительно кричит. Начинается присяга.

Оренбуржцы выстраиваются в очередь. Иван записывает имя и звание, люди произносят «клянусь» и целуют мне руку.

– Ваше величество! – сквозь толпу пробивается румяный, бритый мужчина в черном длиннополом казакине. На кожаной лямке через плечо висит перепачканный мазками красок деревянный ящичек – Меня Володимир Непейвода кличут. Обрелось во мне усердие рисовать разные картины. Разрешите – заискивающе улыбнулся живописец – Запечатлеть ваш лик в столь торжественный момент!

Полковники переглянулись, заулыбались. А зря! Тут все серьезно. Пропаганда нового царя среди населения – великое дело. Мы еще с этой живописи лубочных картин наделаем и разошлем по городам и весям.

– Рисуй. И чтобы в точности все было. Народ дает присягу, пишется в списки – я кивнул на усердно корпящего Почиталина, которому даже вынесли из резиденции стол и стул.

– Все исполню, царь-батюшка!

Живописец раскрыл ящик с кистями и красками в стеклянных пузырьках, заткнутых деревянными пробками. Терпко запахло скипидаром и олифой. Покрыв портрет серым грунтом, Непейвода начал рисовать. А я повернулся обратно к отцу Михаилу.

Теперь надо избавиться от священника, ибо то, что здесь сейчас начнется – я заметил, как на площадь стали заводить пленных офицеров – не для его глаз.

– Иди, с богом батюшка, готовь благодарственный молебен – приду – я ласково улыбнулся священнику – Все будет ладно.

Поп осеняет всех крестом, поворачивается уйти…

– Стой! – тут мне в голову приходит не очень приятная мысль.

Священник с тяжелым вздохом поворачивается.

– Кого в многолетиях поминать будешь?

Посла литургии, при оглашении проводящим службу священником 'Многих лет', обычно поминают патриарха, местного епископа и членов правящей династии.

– Кого епархия указала, того и буду!

– Нет! Катьку запрещаю поминать! Грех на ней великий. Покушалась на жизнь мужа свого.

Казачки одобрительно закивали. Михаил оглянулся, помрачнел. Посмотрел вопросительно на паству.

Я решил не дожимать его. Мало ли… Ссорится с духовными властями – себе дороже.

– Иди с богом, вечером буду в храме.

Поп уходит, а на крыльцо поднимаются полковники. Подуров встает справа, Мясников слева. Лысов с Чумаковым встают позади. Появляются и башкирский старшина Юлай Азналин с киргиз-кайсацким ханом Нур-Али. Салавата Юлаева не вижу, зато вспоминаю о Лидии Федоровне Харловой.

– Чика, скачи в лагерь, привези вдову майора с братом – подавая руку для нового поцелуя, я разыскиваю взглядом Зарубина – Только не сразу. Через пару часов.

– Так нет у меня часов то… – удивляется полковник – Как расчесть время? Может к обедне? Когда прозвонят?

– А вот тебе царь-батюшка золотые часики – сквозь толпу подходит Максим Шигаев с широкой улыбкой – От всего нашего обчества дар.

Подает мне золотые часы-луковицу на цепочке. Откидывает крышку, играет простенькая мелодия. Дорогая штучка. И наверняка украденная при захвате города.

– Что с боя взято – то свято – понимает мои сомнения полковник.

– Добре – я иду на сделку с совестью, передаю часы Чике и тот вскакивает на коня. Очередь горожан тем временем не уменьшается, народ на площади прибывает.