Во-вторых, провидение, видимо, решило вознаградить меня за годы, проведенные в одиночестве, и вознаградило столь щедро, что у меня едва хватило сил эти дары принять. Счастье и любовь явились ко мне в лице самого занимательного из всех персонажей этой истории. Представьте себе монаха, столь толстого, что он, казалось, вот-вот лопнет от теснившегося под кожей жира. На круглом лоснящемся лице хитро поблескивали окруженные трогательными девичьими ресницами голубые глазки, курносый мясистый нос отливал краснотой, переходящей на щеки, а маленький ротик способен был вливать в себя столь огромные порции вина, эля и браги, от которых обычный человек скончался бы, не сходя с места. А этот бодрячок лишь становился болтливее и деятельнее, чем раньше. Говорун он был первоклассный, и умел повести разговор столь велеречиво, что через некоторое время собеседник переставал замечать, а какую, собственно, околесицу несет этот беглый монах. А то, что он беглый монах, сомнению не подлежало. Он, как заправский проповедник, лихо сыпал цитатами из Библии и Евангелия к месту и не к месту, а некоторые высказывания, по-моему, сочинял сам тут же, на месте, но делал это с таким апломбом, что ни у кого не оставалось сомнений в его великой учености. Носил он замызганную до невероятности рясу, а поверх нее — все, что заблагорассудится, вплоть до доспехов, если находились способные прикрыть столь могучие телеса. Из головных уборов более всего он уважал епископскую митру, страшно даже подумать, каким образом к нему попавшую. А так как митра была ему слегка маловата, то он сдвигал ее набок, что придавало ему вид весьма потешный и залихватский. Прибавьте к этому прозвание Адипатус, которым он предпочитал именоваться со всей серьезностью, и должность Примаса Англии, в которую, подозреваю, он сам себя, ничтоже не сумняшеся, и рукоположил, и вы получите портрет человека, воспылавшего ко мне страстной любовью. Очень сожалею, что этот представитель рода человеческого не был представлен папе Селесту. Думаею, он стал бы вполне достойным кардиналом и уж точно внес бы некоторое оживление в папскую курию. Ну, во всяком случае, надеюсь, наконец-то получил бы головной убор по размеру.

Чувство накрыло святого отца, по всей видимости, в тот миг, когда он увидел меня вместе с моими дамами на улице неожиданно попавшего в осаду Скарборо и выразил сожаление, что пять столь прекрасных молодых женщин не вносят свою лепту в оборону города. Из слов, которыми была выражена эта мысль, рискну повторить лишь три: «какого?!», «кобылы!» и «рвы!». Мои дамы чуть не попадали в обморок, но нам с достопочтенным примасом все же удалось прийти к компромиссу. Я справедливо посчитала, что я, как и мои дамы, принесем больше пользы в уходе за больными и ранеными, которые, рано или поздно, как подсказывал мне опыт, неизбежно появляются в осажденном городе. И предложила ему мои услуги. И очень вовремя — потому как этим вопросом, в отличие от противоосадных мер, никто всерьез еще не озаботился. Достопочтенный архиепископ принял мое предложение о помощи, и принял его так близко к сердцу, что в тот же вечер явился ко мне с вырванным под корень розовым кустом. Он долго рассуждал о любви небесной и земной, а также туманно намекал на сложности жизни лиц, носящих духовный сан и вынужденных окормлять неразумную паству. При этом он шумно вздыхал, то краснел, то бледнел, и пытался то и дело без нужды взять меня за руку, и так меня этим растрогал, что я чуть не разрыдалась от столь умилительного проявления нежных чувств к моей скромной персоне.

Подобные беседы он порывался вести со мной каждый вечер. Но все же частенько мне удавалось их избегать. И во многом благодаря тому, что в качестве врачевательницы мне удалось не только быть представленной милой Марион, но даже с ней подружиться. Это было просто восхитительное чувство, потому что за всю мою взрослую жизнь мне, а не моему титулу, наследству или приданному, другом хотел быть только Юсуф. Но общение с моим дорогим другом сводилось к очень редким встречам, и чаще заключалось в переписке. Правда, те послания, о которых все же становилось известно моему любезному супругу, доводили Ричарда до бешенства, что меня весьма радовало. Муж не понимал, о чем может со мной разговаривать человек, внимания и дружбы которого он сам так долго и упорно добивался. А я не считала нужным ему эти причины объяснять и продолжала переписку, которую муж запретить мне не мог, потому что боялся в глазах Юсуфа выглядеть не столь прекрасным рыцарем, коим сам себя воображал. Но даже самый частый обмен письмами не мог заменить настоящего искреннего общения, в котором я так нуждалась. А вот теперь у меня такая подруга была. У меня — а не у несчастной Беренгарии, королевы Англии… и прочая и прочая.

Временами я вообще забывала, кто я такая на самом деле. Мне нравилось быть Беатрис. Это было настоящее приключение! Это была СВОБОДА!!! Казалось, с отъездом из Франции я сбросила не только ненужные мне регалии, но и десяток лет как минимум. И чувствовала себя не брошенной женой, о которой никто и не вспоминал, а… ой, да кем только я себя ни чувствовала! Всем, кем хотела. И это было упоительное состояние. Помниться, когда я была маленькой, то хотела стать морским разбойником. Ну не принцессой же, ведь я ею была, и ничего особенного в этом не видела. Быть отважным морским разбойником было куда интереснее! А еще я хотела стать танцовщицей в бродячем цирке, а еще — лечить лошадей. А сейчас, находясь в Скарборо, я не была так уверена, что всего этого, да и чего угодно другого со мной никогда не случиться. Кто знает? Ведь многое уже случилось. Ну, во всяком случае, лошадей, разбойников и цирка вокруг было предостаточно.

И тут, наконец, надо упомянуть о третьей причине моих личных тревог — о графе Солсбери, единственном хоть сколько-нибудь знатном человеке среди всех остальных. Но мы с ним никогда прежде не встречались, поэтому опасности он для меня не представлял. Вернее, я так думала, что не представлял. Это был всем известный бастард моего неутомимого свекра, короля Генриха, которого я тоже ни разу не видела, но о похождениях которого была весьма наслышана. А кто о них не был наслышан, если подумать? Да вся Европа была в курсе. Детей Генрих наплодил столько, что и не сосчитаешь. И это без учета восьми законных отпрысков! И Солсбери этим умением явно пошел в отца. Так что беда пришла, как говорится, откуда не ждали. Граф не стал тратить время на какие-то там ухаживания, хоть с розами, хоть без, а вместо этого просто попытался зажать меня в укромном углу чуть ли ни при первом же знакомстве. Деваться мне было некуда, а отпора граф не ожидал. Видимо, ему в голову не приходило, что ему кто-то может отказать. Так что, в результате нашей встречи некоторое время граф ходил несколько несвойственной ему семенящей походкой — потому как мое колено своей цели достигло. Но, надо признать, Солсбери оказался не из обидчивых, и, не затаив зла, в дальнейшем неоднократно предпринимал прямодушные попытки снова взять меня штурмом. Но теперь это было не так просто — я все больше времени находилась вместе с Марион, которая, сама того не подозревая, снова меня выручала. Ведь при ней Солсбери руки распускать не смел. Облизывался как кот на сметану, но в руках себя все-таки держал. А тут еще душечка Марион пообещала сделать меня своей придворной дамой. И мне, не смотря на очевидную комичность ситуации, это было приятно. Все-таки она и вправду хорошая. И такая трогательная… Да и Солсбери с отцом Адипатусом затруднительно будет до меня добраться.

А вообще жить под чужим именем, но наконец-то так, как хочешь, было прекрасно! С каждым днем я чувствовала себя все лучше и лучше, и все мои прежние неприятности, вся моя жизнь казались чем-то далеким, а подчас и просто-напросто выдуманным, ненастоящим. И не только мне наше новое житье-бытье шло на пользу: мои придворные тоже будто бы отряхнули с себя вековую пыль и зажили наконец-то настоящей жизнью. Удивительно, но рытье рвов и уход за ранеными не только не утомили их, но как будто впервые придали их существованию смысл. Наверное, для внимательного взгляда мы напоминали бы узников, вырвавшихся из многолетнего заточения, но подобного взгляда бросить было некому — это может показаться невероятным, но вокруг нас не было ни одного человека, кто имел бы хоть какое-нибудь понятие о том, кто мы такие. И это воистину было подарком судьбы. Потому что иначе, найдись тут хоть кто-нибудь, знавший меня, это перестало бы быть приключением. А я к тому времени уже поняла, что готова расстаться даже с не так уж нужной мне короной, но вот с ощущением свободы — ни за что. И прекращать изображать из себя леди де Леоне по собственной воле не собиралась. А угрозы, которая бы заставила меня это сделать, пока не наблюдалось.