— Значит, так, умник. Лично ты будешь обращаться ко мне «ваше святейшество», ясно?

У него вытягивается лицо:

— Ромэйн, это уже не смешно. Неужели ты не боишься кары небесной? Мы — добрые христиане и…

«Добрые»? Это он про кого?

— Слушай, Энгельс, не морочь мне голову, ладно? Я в богословии не силен, но точно знаю — его нет! Потому что не может быть такого злобного и мерзкого бога, который допускает все это. Не согласен? Может, свою историю вспомнишь? Или тебе Альку с Марионкой позвать, чтобы память освежить? А?

Энгельрик опускает голову:

— Это — не бог, это — люди… — шепчет он. — Бог-то здесь при чем?

— Правда? А чего ж он этих людей не приструнит? Помнится, Содом и Гоморру он мог, а теперь чего же? Как египетских первенцев убивать, которые ничего плохого и не сделали — так это пожалуйте, а как за людей заступиться, которых эти буржуи до ручки довели — так его не допросишься? Нечего сказать: хорош, отец небесный!

Парень молчит, потому что крыть ему нечем. Пауза затягивается, и, наконец, он не выдерживает:

— Ромэйн, ты чего хотел-то?

О, точняк! А я-то и забыл, что он мне по делу понадобился!..

— Слушай, Энгельс, ты ж у нас музыкант и певец, так?

— Ну…

— Не «ну», а «так точно». Алька вон тебя еще этим… как его… о, глименом называет! Так ты у нас глимен?

— Нет, Ромэйн, ты путаешь, — Энгельрик уже заинтересовался и теперь серьезно растолковывает мне мою ошибку, горя нетерпением узнать: что я еще задумал? — Глимен поет чужие песни, а скоп — свои.

— Ага, понял. А ты, значит, скоп, так?

— Немножко, — он смутился и теперь чуть отводит взгляд. — Я не так уж и хорош…

— Хорош, хорош. Слушай, Энгельс, а на заказ ты песню сочинить можешь?

— Ну… надо попробовать…

— Попробуй, дружище, попробуй…

— А про что песня должна быть? Про любовь? — тут он приятно пунцовеет и смотрит туда, где Альгейда, подоткнув подол платья выше колен, увлеченно занимается стиркой половины моего гардероба. Вторая половина — на мне, так что…

— Нет, приятель, тут уж ты сам, без приказа управляйся. А мне нужна песня, которая подняла бы крестьян на бунт. Сможешь такую?..

Дальше мы битый час обсуждаем, что у нас должно получиться, и наконец Энгельрик сообщает, что задание он понял и теперь желает удалиться, дабы предаться стихосложению под сенью струй. В помощь себе он попросил аббата Тука, как человека грамотного и не чуждого прекрасному, и еще одного-двух бойцов, чтобы было на ком проверять действенность написанного. Я отправился искать своего замполита, дабы припахать его к полезному делу. Теперь мне мурлыкался другой напев:

Нашего аббата я обнаружил отдыхавшим под здоровенным дубом, в приятной компании Статли, Малыша Джонни и двух солидных бочонков, один из которых был уже полупустым. Троица попеременно запускала в этот бочонок подходящие емкости — шляпу, кубок и черпачок, свернутый из оловянного листа — и с видимым наслаждением дегустировала извлекаемый напиток. Если судить по красным рожам — процесс шел уже давно…

немелодично заорал аббат Тук Но, как видно, остальные не разделяли моего критического настроя, потому что радостно завопили, подхватывая:

Судя по их вдохновенным рожам, они собирались продолжать распитие и распетие, но у меня на сей счет было другое мнение:

— Святой отец! Ты мне нужен…

— …Купишь ты только добрый эль!..

— Спасибо, я уже понял. Теперь вот что…

— …Купишь ты только добрый эль!

Да твою-то мать! Ты что мне тут — дисциплину подрывать будешь?..

— Если ты еще раз мне про эль скажешь… — я попытался придумать угрозу пострашнее. Интересно, что может напугать этого алкаша? A-а, кажись, знаю…

— Если ты еще хоть раз вякнешь про эль — выгоню к чертовой матери! Выбарабаню[57] на хрен!..

Малыш Джонни и Маркс мгновенно просекли, что это не шутка, и на всякий случай отодвинулись от бочонка подальше. Но святой отец, похоже, уже не понимал ровным счетом ничего. Вдохновенно глядя в пространство, он открыл пошире пасть и…

— Купишь ты только добры… м-м-м!..

Это Билль, твердо уяснивший, что его отец-командир слов на ветер не бросает, и Джонни, испытывающий ко мне какую-то мистически-собачью привязанность, заткнули ему рот и повалили на землю. Беспутный аббат еще немножко потрепыхался, пытаясь вырваться из их цепких лап, и затих, обессиленный короткой борьбой и длительным возлиянием.

— Значит, так, парни. Принесите-ка три… нет, лучше четыре ведра воды и вылейте их на голову святому отцу. Потом еще по ведру — на себя, и я жду вас у командирского дуба. Вопросы? Время пошло!

Минут через пять все трое, мокрые, но почти трезвые, стояли передо мной и «ели глазами», а я растолковывал им, чего, собственно говоря, я от них хочу.

— Э-эх! — мечтательно произнес аббат, остановив свой почти протрезвевший взор на небольшом облачке, напоминавшем по форме женский зад. — Сюда бы одного парня из Рамзайского монастыря. Вот кто в песнях толк понимал…

— Из Рамзайского? — проворчал внезапно Малыш Джон. — А кто это там такой был?

— Да тебе-то его откуда знать, — изумился духовный пастырь. — Ну, допустим, Джон Литль, а что?

Малыш промолчал, а аббат решил продолжить повесть о ценителе прекрасного из монастыря с непроизносимым названием. Рамзай, Рамзай… Блин, если память мне не изменяет, читал нам как-то замполит про разведчика Рихарда Зорге. Так вот кликуха у него была — Рамзай! Охренеть! Монастырь имени разведчика-коммуниста! Чего только не случается в жизни…

— …Парень он был видный, на голову повыше тебя, стрелок…

— Иди ты! — Я быстро оглядел Малыша Джонни с ног до головы. Рядом с этим лесорубом Шварценеггер смотрелся бы довольно-таки бледно. — Неужто повыше? А я-то думал, что не родился еще на свет человек выше нашего Малютки!

— Повыше, повыше, — повторил беглый монах, — да, пожалуй, и в плечах пошире. Даром, что ли, случилась у нас потасовка? Когда взгромоздил он на себя целый стог сена и сказал: «Благодарствуйте, сэр сенешал», я думал, старик наш тут и протянет ноги… а уж когда за ним пришли — о-го-го! Только руки-ноги замелькали, — и аббат Тук принялся со вкусом описывать драку, вплетая все новые и новые имена и подробно расписывая, что кому и как повредил неведомый мне Джон Литль.

Правда, дальше мне удалось все-таки вытряхнуть из святого отца некоторые подробности этой драмы. Оказалось, что во время покоса на барщине крестьянин мог взять себе столько сена, сколько поднимет на своей косе. Джон Литль был, судя по рассказу Тука, мужик действительно здоровый, а потому приволок с, собой косу совершенно нечеловеческих размеров. Он довольно бойко накосил стог сена, а потом взвалил его весь на косу и был таков.

История меня позабавила, но еще больше забавляло то, что наш отрядный батюшка, кажется, был убежден, что ему не верят. В принципе, так оно и было: в его рассказе Джон Литль превратился в некое чудовище, метра в три ростом, метра два — в плечах, с кулаками «как две мои головы, и пусть покарает меня святой Гервасий, если я хоть капельку приврал!». Мы втроем уже откровенно хихикали, когда аббат решил, видимо, доказать нам свою правоту. Он отпросился «на минуточку» и приволок старую кожаную сумку.

— Вот! — провозгласил аббат Тук с торжествующим видом, вытаскивая какой-то грязный кусок пергамента с неровными краями. — Хирограф[58] Джона Литля.