По итогу. Мы все...семья.

И кстати...мои родители снова называют Анвара сыном.

Вот так...

Москва

Стены темной допросной комнаты давили. Здесь всегда пахло одинаково: ничем и отчаянием. Одинокая лампа всегда освещала одно — его собственные руки.

Он никогда не смотрел в лица тех, кто вел с ним переговоры. Зачем? Запоминать своих палачей не было никакого резона. Информация — все, что у него оставалось. Единственный щит. Единственная защита.

Но сегодня кое-что изменилось.

Сегодня здесь пахло… да по-прежнему отчаянием, которое тонуло в сладкой ванили. Он по-прежнему видел освещенные запястья с глубокими шрамами от наручников.

Но еще он видел ее лицо.

Смотреть в него было больно. Еще больнее понимать — ты никогда его больше не коснешься.

Диляра сидела напротив. Ее имя означает «возлюбленная», и она всегда такой была. Только взгляд ее потух, и как бы он ни отнекивался… Тимур знал, что в этом была только его вина. Слова сына так глубоко засели? Да нет. Анвар просто вскрыл нарывы, которые он отчаянно старался не замечать…

Кривая ухмылка разрезает потрескавшиеся губы.

— Это новый вид пытки? — хрипло спрашивает он, — Или глюки? Тебя здесь нет?

Диляра опускает глаза. Он знает все эти движения наизусть, как знает, что дальше она уберет волосы за ухо, а потом сложит руки на коленях и вцепится намертво в свое обручальное кольцо. Он никогда не знал, почему она так делала, но ему хотелось думать, что подсознательно, несмотря ни на что, Диляра все еще видела в нем свою опору.

— Нет, я здесь, Тимур. Я пришла.

— Сама?

— Сама.

— И как же тебя сюда пустили, Диля?

Она хмурится, но потом резко поднимает глаза. Злится. Эти всполохи он никогда не забудет, даже если ему суждено забыть все остальное.

— А ты не понимаешь?!

Он понимал, что и в этом тоже есть часть его вины, просто не знал, чем именно ее приперли к стенке.

— Они сказали, что ты молчишь.

— И они считают, что если я увижу тебя, то сразу все им выложу? Правильно понимаю?

Диляра резко подается вперед и рычит.

— Не смей вести себя так, Тимур! Только не сейчас!

Он упрямо поджимает губы. Диляра дрожит. Ее глаза от страха просто трескают…

— Что случилось? — срывается с губ.

Твою мать.

Он жмурится. Ругает себя. Знает, что нельзя показывать эмоции этим людям. У него действительно ничего не осталось, кроме информации. Какого черта! Это возможности!

Но как удержаться? Ее имя означает «возлюбленная», и, несмотря ни на что… Диляра всегда была и будет его возлюбленной. На его сердце ее имя. Только ее…

— Они сказали, что если ты не дашь им то, что они хотят, — ее голос ломается. Диляра берет короткую паузу на вздох, сильнее стискивает кольцо в тонких пальцах, а потом договаривает, будто отыскав на то силы, — Они знают, кого посадить в соседнюю камеру. Тимур! Они говорили про Анвара!

Тимур моментально напрягается. Он не станет врать, что какая-то его части пышет праведным гневом до сих пор! А какая-то, возможно, хочет такого возмездия. Только… эти две части меркнут по отношению к другой. Обстоятельства бывают разными. Поступки тоже. Но кое-что всегда останется единым: Анвар его любимый сын. Своего сына Тимур может гасить только самолично. Но никогда не позволит делать это кому-то другому. Особенно тем, кто сто процентов стоит по ту сторону черного экрана и наблюдает за каждым его движением.

Так, надо держать себя в руках.

Мантра, ставшая вечной татуировкой на обратной стороне черепа. Тимур повторяет ее так часто, что тоже не сможет забыть никогда. Даже если забудет все остальное.

Он отклоняется на спинку кресла и жмет плечами.

— Хуйня. Анвар ничего не знает. Бессмысленная трата времени.

— Но он… он был рядом с тобой… Тимур, я тебя умоляю, — голос Диляры снова рвется.

С глаз падают слезы.

Она на мгновение жмурится, потом выдыхает и кивает.

— Я тебя умоляю. Что угодно проси, я все сделаю, но… пожалуйста. Защити нашего ребенка. Ты же… ты не мог так глубоко во всем этом потонуть. Я знаю, что ты его любишь…

Тимур хмыкает.

Но ему больно.

Вот как повернулась жизнь. Самые близкие люди считают его монстром…

— А ты забыла, моя дорогая, почему я так глубоко в этом потонул? Так ты, вроде, сказала?

Ее глаза… чистые воды озера, которое располагалось вниз по склону их родного дома и их общей юности… смотрят на него, и он знает, что она его уже не узнаёт. Иногда он сам себя не узнавал, но он делал определенные вещи, потому что так было нужно.

Тимур давно знал, что некоторые вещи делать необходимо. Чтобы тупо выжить.

— Ты просила меня спасти тебя, — шепчет он, — И я тебя спас. Думаешь, это далось просто? Я заплатил эту цену за твою безопасность, и как ты можешь догадаться, безопасность от Берсановых стоит очень дорого. А теперь я для тебя монстр… интересно получается.

— Господи, — выдыхает она в ответ, — Моего отца уже давно нет в живых, Тимур! Черт возьми. Да даже Валид умер! Но тебе мало…

— Твои безумные родственники научили меня одному, Диля. Власть и только власть может тебя защитить.

— Чего стоит твоя власть?! Твой сын…

— Не говори о нем, — резко отрезает Тимур.

Он не хочет слышать про Анвара. Его предательство стало самым больным предательством.

Диляра всхлипывает.

— Мне пришлось много сил приложить, чтобы наладить наши отношения, Тимур. Ты понимаешь, каково это? Когда твой ребенок...думает, что ты его предала?

Он поджимает губы и отводит взгляд, ведь прекрасно понимает, о чем говорит его Диляра. Когда-то давно Анвар пытался защитить свою мать, но Тимур ничего вокруг не видел. Сейчас он понимает, что сломал бы своего ребенка, лишь бы тот не мешал ему действовать так, как он решил.

Он и сломал по итогу. Он и сломал... позже, но какая разница? Если это все равно итог.

— Анвар не понимает, что я делала все, чтобы защитить его. От тебя.

Ее слова больно бьют. И она это знает. Но продолжает.

— Я же знаю, каково это...

— Блядь, закрой рот! — рычит он, резко переведя глаза на нее.

Она имеет право. Только ему плевать. Он не хочет это слышать. Он не готов это слышать...

Диляра поджимает на мгновение губы, но потом с них срывается смешок.

— Ты так боишься этого сравнения, но открой глаза. Оно правдиво до последней запятой. Ты стал воплощением моего больного отца, которого поклялся ненавидеть всю свою жизнь.

Тимуру нечем крыть. Он молчит.

Она вздыхает.

— Ты бы не позволил. И я столько лет тебе подчинялась...ради Анвара не знала его семью, Тимур! Его женщину! Не видела своих внуков…

Тимур резко вскидывает взгляд. Внуков?

Он никогда не признается, что все знает про эту Надю. Поначалу он считал ее охотницей за состоянием, только быстро убедился в обратном. Абсолютно простая, ничего не жаждущая в ответ девушка. И дочу у них — чудо. Он никогда не расскажет и о том, что в его сейфе лежит много ее фотографий. Зачем? Он не знал, но ему нравилось иногда их разглядывать. Девочка была похожа на Диляру? Да. И на Анвара тоже да. И, возможно, на него самого.

Диля тихо всхлипывает и улыбается.

— Ты ошибался, мои звезды. Ты ошибался. Надя — очень хорошая девушка, и она безумно любит нашего сына. Я это видела. И видела его к ней любовь. Знаешь, что я в ней узнала? Твою любовь. Тогда. Когда ты был готов отдать за меня весь мир…

Глупая. Тимур был готов отдать за тебя весь мир даже сейчас. И за него. И если потребовалось бы, за эту глупую девчонку и Аву.

Он узнал о планах Егорова слишком поздно, чтобы ему помешать. После этого все было уже предрешено. Он это знал. Полагаю, он знал уже давно и давно готовился к такому концу. Вторую жену обеспечил всем необходимым. Все-таки у них был общий ребенок. Дочка. Третья жена была блажью, поэтому о ней он не думал вообще. В какой-то момент в темной камере, когда некуда было скрыться от своих мыслей, он даже подумал, что она стала для него воплощением ненависти к себе. Из разряда сгорел сарай, гори и хата. Дойти до дна. Пробить его. И опуститься еще ниже.