Стать тем, на кого он поклялся никогда не быть похожим...

— Ты сказала… внуков? — тихо переспрашивает.

Диля двигается ближе, трясущимися руками достает телефон и кивает пару раз.

— Вот, смотри.

Экран ее телефона зажигается. С него на него смотрят его собственные глаза. Черные как сама ночь.

Внутри что-то взрывается.

Он знает, что они никогда не назвали бы ребенка в его честь, но ему бы этого хотелось. И сына увидеть снова тоже хотелось бы. В последнюю их встречу он сказал совсем не то, что хотел сказать. Обида и тщеславие перевесило здравый смысл.

— Как его назвали? — еле слышно спрашивает Тимур.

Диля улыбается.

— Они назвали его Алешей. В честь друга Нади, который погиб.

Тимур хмурится и резко поднимает глаза. Все-таки проблемы были? Нет, он не рассчитывал на них. Это были пустые угрозы. Его брат никогда бы так не поступил.

Или поступил?

Диляра, которая слишком хорошо знает вторую половину своей души, слабо улыбнулась.

— Все нормально. У мальчика была… страшная болезнь. Ему делали операцию, но она… в общем, сложно все. Он умер под наркозом. Остановилось сердце.

Тимур ощутимо выдыхает, а потом вздрагивает. Ее пальцы касаются его сухой ладони.

Ток.

И этого не было уже очень много лет. Ряд, как ему казалось, логичных поступков и решений, привели к краху их близости. Она еще бьется где-то в недрах, под слоем пепла, но лишь из-за того, что такая связь в принципе никогда не умирает.

Отголоски по-настоящему большой любви вечно будут гореть. Сколько ее ни руби. Сколько ни насилуй. Некоторые чувства невозможно выдернуть из своей памяти…

— У него свадьба, Тимур, — тихо шепчет Диляра, — И ты бы его видел… Наш мальчик так безумно счастлив! Его все волнует. Какие цветы? Ресторан? Украшения? Он все выбирает вместе с Надей, родной. И ему правда интересно. Понимаешь?

Конечно, он понимал.

Он сам через это проходил; с ней. Когда в их жизни абсолютно все его волновало. Потому что ее волновало…

— Пожалуйста. Тимур. Я тебя умоляю, не дай ему снова… только не опять. Я хочу, чтобы наш мальчик был счастлив. Мы же все ради него когда-то. Ты помнишь? А если нет, то...господи, звезды мои, я все сделаю. Что хочешь — я сделаю все, но… пожалуйста, я…

Ее мольбы слушать ему было больно. Тимур морщит лицо, вынимает свою ладонь из ее, а потом отодвигается прочь.

Больше всего на свете он хочет забиться в свою камеру и не слышать. Не видеть. Не знать. Жизнь, о которой он мечтал: где его жена в безопасности, а сын счастлив… та жизнь, ради которой он свою загубил без раздумий… проходит мимо.

— Я никогда не принимал в этом участия, — наконец-то говорит Тимур.

Тут же раздается хрипловатый, спокойный голос по селектору.

— Но вы многое знаете, Тимур Ильясович. Имена, явки и пароли. Вы общались с этими людьми.

Это правда. Он знает очень многое, но у него нет никаких доказательств.

— Это все голословные обвинения.

В ответ прилетает короткий смешок.

— Вы думаете, что я собираю доказательную базу? Серьезно? Направленность наших встреч не дала вам понять, что в суд я едва ли пойду?

Тоже верно.

Тимур усмехается в ответ, кивает пару раз.

— Хорошо, — поднимает глаза и упрямо смотрит в черное стекло, за которым точно чувствует его энергетику.

Ее невозможно ни с чем другим спутать. Он там. Он.

— Но у меня есть условие.

— Разумеется. Куда же без условий? Озвучивайте.

— Моя семья. Вы дадите мне…

Что он собирался попросить у этого человека? Письменное подтверждение? Какой абсурд. Этой бумажкой можно подтереться.

И что ему просить?

Тимур теряется на мгновение. Голос подсказывает.

— Мое слово.

— А оно чего-то стоит?

— Как и любое слово офицера — да. Больше вам скажу. Если ваша информация окажется стоящей, я смогу перевести вас из обвиняемого в свидетели.

Внутри зарождается жгучая надежда. Нельзя. В таких местах — нельзя! Но…

Но…

Возможно исправить что-то? Она слишком манит. А голос только крепит.

— Я даю вам слово офицера, что мои слова имеют основополагающее значение.

Что ему остается? Только надеяться…

— Хорошо, — тихо соглашается он, — Я расскажу все, что знаю о Правом пути. Вы обезопасите мою семью. Мой сын не в курсе. Он действительно не при делах. А жена? Тем более.

— Хорошо.

Тимур снова теряется на мгновение. Он не ожидал, что получится так быстро убедить его, поэтому ему сложно поверить. Но опять же. Что у него остается? По смешному совпадению только Надежда.

— Прямо сейчас, — давит он голосом, — Вы возьмете их под свою защиту сейчас.

— Отчего же?

— Не притворяйся. Как только начнутся аресты, сразу станет ясно, откуда растут ноги. Я не дурак.

— Кто знает, что ваша смерть — это фарс?

— Пара человек.

— Отлично. Они имеют отношение к Правому пути?

— Да.

— Список этих людей составьте первым. Их мы ликвидируем сразу.

— Лик-квидируете?

Снова звучит тихий смех.

— Я же, кажется, сказал. Никакого суда не будет. Вы не в той организации, которой есть дело до всей этой шелухи. Пишите список, Тимур Ильясович. Он станет гарантом нашего договора.

Диляра достает из сумочки листок А4, а потом кладет его на стол и двигает ближе. В этот момент Тимур понимает сразу несколько вещей: первая — она всегда знала, что какая-то часть него не утонула во всем этом дерьме, потому что его возлюбленная ее себе забрала и бережно хранила все эти годы. Вторая — когда-то он спас ее от ублюдков-родственников, а сейчас она спасла его самого. От ублюдка в отражении черного зеркала…