— Это… неприлично.

Я чувствую, как губы горят, когда с них падают эти слова. Потому что я знаю, какая будет реакция. Алена ничего не отвечает, но ее взгляд слишком многозначительный, чтобы его не понять.

Это больно. И обидно. И еще… я чувствую себя такой идиоткой, что мне моментально становится неуютно. Сжимаю свои руки и смотрю в окно. Снежинки продолжаю падать, но настроение вмиг улетучивается.

— Я знаю, что ты думаешь, — шепчу, — Но ты просто не понимаешь.

— Давай не будем говорить на эту тему, хорошо? Я не хочу ссориться.

Киваю пару раз. Я тоже не хочу ссориться. Мне слишком хорошо известно, что Алена думает по поводу Анвара. Она мне уже высказывала. Как и мама. Как и остальная моя семья.

Я допускаю ошибку, а Анвар мной крутит.

Это неправда! Просто они все действительно не понимают…

В носу начинает покалывать, но плакать я себе запрещаю. Путь в любом случае пройден, какой уже смысл? Все закончилось.

Натягиваю улыбку на лицо, поворачиваю голову обратно, чтобы заглянуть ей в глаза и вывести тему в другое русло: то есть, на ее отношения. Но я просто не успеваю…

Слух улавливает родное имя, и это все. Это фаталити…

— …с Анваром, да.

Перевожу взгляд на двух девушек примерно моего возраста. Они смеются и занимают столик прямо за моей спиной, а я вся обращаюсь вслух. Нутро поднимается. Липкое ощущение того, что все услышанное дальше станет очередной пыткой, не отпускает.

Страх.

Мне страшно, но я не могу перестать…

— Ты уверена?

— Сто процентов. Моя сестра общается с Василиной Егоровой.

— С ней много кто общается. Наследница такого большого бизнеса — это всегда видная фигура.

— Ты не поняла. Они общаются настолько близко, что Василина попросила ее быть подружкой невесты!

Подружка невесты?..

— Ууу… как это современно.

— И как это будет богато. Надеюсь, она сможет достать мне приглашение на эту сходку самых шикарных мужчин нашего города и половины Европы!

— То есть это не прикол.

— Да не прикол это! Я сто раз тебе уже сказала! Исмоилов уже пару месяцев ездит к ним домой на ужины. Видимо, отец Василины не до конца был уверен в этом союзе, но неделю назад они обо всем договорились. В Новогоднюю ночь объявят о помолвке, а в июне поженятся. Только это, само собой, между нами. Ясно?! Проболтаешься, клянусь! Я Лану, как плюс один, захвачу, а не тебя.

Каждое сказанное слово отражается в моей голове, как если бы я встала внутри огромного колокола во время его перезвона. БАМ! БАМ! БАМ! Эхом расходится до сердца, души, до чего-то еще более глубокого. Там хранится твой стержень, который в определенный момент может треснуть. Мой ломается, как сухая веточка.

Я не сразу понимаю, что происходит. Морщусь, мотаю головой. Изо всех сил стараюсь сдержать все то, что рассыпается прямо на глазах.

Я рассыпаюсь.

Как разбитая, хрустальная статуэтка, которую однажды я уронила в детстве. Они были дико дорогими и красивыми, я так хотела посмотреть ее поближе, что полезла без разрешения в бабушкин сервант. Детские руки — неловкие руки. Не удержала, а потом в замедленной съемке наблюдала, как статуэтка падает, ударяется о паркетную доску и разлетается…

Голова лебедя осталось прямо возле моих ног в разноцветных сандалиях под божью коровку.

Тогда я впервые испытала дикий коктейль из эмоций, на которые способно твое сердце. Страх, ужас, сожаление, вина, грусть, обида. На меня навалилось все разом! И после этого я плакала часа два без остановки.

А что сейчас? Когда вместо статуи разбиваешься ты сама? А у ног твоих лежит не голова лебедя, а твое разорванное в клочья сердце?

Как он мог?..

— Надь? — тихо зовет Алена.

Я ее тоже слышу, как из-под толщи воды. Посмотреть не могу. Знаю, что увижу в ее глазах: ты сама виновата, я тебя предупреждала. Боже! Да тебя все предупреждали…

Нет, не могу. Я не могу пройти через это! Только не сейчас!

— Это неправда, — мотаю головой, по-быстрому собираю свои вещи в сумку.

Руки трясутся. Я почти роняю телефон, меня начинает мелко колотить уже всю.

Внутри — обрыв и геенна огненная. Одновременно. И все в трещинах… все в трещинах…

— Неправда, — продолжаю шептать.

Рыдания подкатываю к горлу. Выдыхаю стон боли и из последних сил держусь, чтобы не упасть на дно собственной истерики посреди этого шикарного ресторана, до которого мне нет никакого дела.

— Надь, подо…

— Я за обед тебе переведу. Прости, мне нужно уйти.

Сбежать. Мне нужно сбежать. Прости.

Нет, это неправда. Он не мог так со мной поступить. Снова. Он же обещал… он обещал мне, что все будет по-другому… он… господи… нет, этого не может быть. Только не опять… только не снова…

Я не могу быть снова его грязным секретом! Анвар… он не поступит так опять. Он не сделает меня и Аву своим вечным секретом… нет…

*векторная связь — Onative

Зареветь, убежать

Или дверь на замок

И молчать, и лежать

Изучать потолок

И мечтать не как все

Целовать небеса

Потолок, карусель

Полчаса, полчаса

Полчаса, поезда под откос

Полчаса, не твоя полоса

Полчаса, полчаса, не вопрос

Не ответ, полчаса, полчаса

Полчаса без тебя, полчаса

Полчаса, он и я, полчаса

Каждый сам, каждый сам, полчаса

По своим адресам, полчаса*

Надя

Алена не отпустила. Она успела поймать меня внизу, пока я пыталась вызвать такси, так как за руль я сейчас ни за что не смогла бы сесть. Отвезла домой на моей машине, забрала Аву из садика и теперь сидит с ней, пока я просто… не могу встать с постели.

Мне дико стыдно…

Господи, как мне стыдно за то, что моя девочка вынуждена сидеть с чужим человеком. Да, Алена не чужая. Она ее крестная мама, но… это все равно не то. Я в который раз подвожу своего ребенка…

Это ведь непросто, и я не дура. Я все прекрасно понимаю. Моей девочке сейчас пять лет, а она уже многое понимает. До развода Анвара она часто спрашивала меня, а где папа? Почему он уходит по вечерам? Почему его нет каждый день дома? Однажды в садике об этом ляпнула, мол, мои мама и папа живут вот так. Они изучали семью. Потом Ава спрашивала у меня, почему у остальных по-другому? Я не знала, что ей ответить. Как объяснить? На меня косо смотрели ее воспитательницы. Я буквально слышала, как в их головах проносится все то, что я и без них уже знаю. О чем так часто думаю. Но главное не это: у Авы появились первые всполохи неуверенности в себя, и в тот день она устроила истерику, когда Анвар собирался уходить. Она так сильно плакала, что начала задыхаться. Ему пришлось остаться. Мне придумывать разумное объяснение. А как это объяснить? Прости, но твоя мама — любовница? Потому что восемь лет назад она не смогла закончить отношения, за которые теперь ты платишь? Прости, малышка, за то, что испортила тебе жизнь собственной слабостью, но я его очень сильно люблю? Этого достаточно, чтобы ребенок успокоился? Едва ли.

Мне этого недостаточно.

Восемь лет.

Это девяносто шесть месяцев. Это четыреста семнадцать недель. Это две тысячи девятьсот двадцать дней. А сколько в эти месяцы, недели и дни боли уместилось? Сколько слез? Нет ничего простого в том, чтобы быть любовницей. Ты постоянно представляешь, как твой любимый мужчина проводит время с другой женщиной. Даже если она появилась после тебя, и по факту — она его увела! Это важно? Нет. Другая женщина имеет законные основания и права, а ты? Просто грязный секрет. Она может целовать его, касаться на публике. С ней он может появляться где угодно. Ему не нужно выдумывать причины, чтобы задержаться с тобой. Ему не нужно скрывать ваш совместный отпуск. Не нужно прятать ребенка… С ней он имеет право быть счастливы при свете дня, а не под покровом ночи. И это… это только половина проблемы.