К ощущению «грязного секрета» прибавляется совесть. Да, вы не ослышались. Мне было дико стыдно целовать его, ложиться с ним в постель, даже рядом сидеть! Первое время после его свадьбы — совсем все плохо было. Я шугалась Вара, избегала и делала вид, что сильно занята на учебе, хотя по факту почти там не появлялась. Тот злосчастный июнь, когда Анвар женился, стал для меня… первым надломом того, что держит тебя изнутри целой.

Меня сильно подкосило…

Я впала в глубокую депрессию и почти не вставала с постели. Постоянно плакала… казалось, что я с ума без него сойду! И как бы я ни старалась вычеркнуть из сердца, ничего не получилось. Это как игра с заведенной игрушкой, которая даже без батареек прыгает-прыгает-прыгает.

Ад и гребаная агония.

Наверно, поэтому я на все это и согласилась. Вывести наше расставание тогда казалось невозможным, и мне было достаточно просто убедить себя, что он будет любить меня, и этого хватит с горкой.

Анвар обещал меня любить. Он сдержал свое слово, никаких вопросов. Через год у нас родилась Ава. Он любит и ее. Нас обеих, но только когда он может выбраться из череды семейных мероприятий. Я — не его семья. Он никогда не говорил прямо, но это так и есть. Его родители меня не приняли. Да что меня? Даже внучку. Один раз Якуб Магомедович видел нашу малышку и сухо сказал Анвару: глаза твои. На этом все. Его мать даже не появилась. О какой семье идет речь? Я просто неудобный и неприятный секрет. Потому что у Анвара уже была жена, и по факту, это так и есть. Я — тайна, о которой не принято говорить вслух.

Прикрываю глаза и шумно выдыхаю.

За эти долгие восемь лет, я не впервые так горько плачу. Было столько всего… скандалы, срывы, мои слезы. Звонки в два часа ночи. Просьбы приехать, просьбы уйти. Стыд жрал меня ложами долгие восемь лет, а особенно тяжело было в последний. До этого момента мне было просто отгораживаться от правды и делать вид, что все в порядке. Я старалась не заходить на ту территорию, где все кололо и резало. Как темную часть луны отгородила от себя и ни-ни. А потом его жена все узнала…

Кошмар.

Я так отчаянно старалась не думать о ней, что когда это случилось… это был как прорыв многолетней плотины. Затопило все. Громкий скандал, слезы, ее обвинения. Она имела право называть меня всеми последними словами, и она этим правом отчаянно пользовалась. Уже никого не волновало, как складывалось дело на самом деле, было важно лишь одно — я мерзкая разлучница. Это правда. Да. Я знаю… тяжесть своей вины я не отрицаю, и…

Черт, я далеко не ангел.

Были периоды, когда я ненавидела его жену еще больше, чем она меня. Когда Регина стояла рядом с ним в красном платье? На каком-нибудь приеме. Когда ее рука покоилась на его груди? Когда она звонила ему в наше время и требовала, чтобы он приехал домой? Когда я ненавидела ее сильнее всего?

Всегда.

Это будет честно. Никакого «были периоды» — когда я о ней думала, я ее ненавидела, потому что ей просто повезло, твою мать! Родиться в «правильной» для Якуба Магомедовича семье. Ей повезло, что во рту у нее золотая ложка с пеленок, а эти самые пеленки исключительно французские. Она выиграла лотерею, а я? Нет. В этом была единственная заслуга Регины. Иногда на меня накатывали другие периоды. Это особо сильное, острое ощущение… одиночества, пустоты, дикой тоски и скорби. В такие моменты я безумно хотела написать ей и все рассказать. Мне хотелось… что-то значить в его жизни? Показать, что я тоже существую? Что я есть? Что у меня от него ребенок в конце-то концов!

Но я ни разу не написала…

Стыд запрещал, гордость била по рукам. Или это был страх? Столкнуться с последствиями своих действий? Увидеть ее и знать, что не она в нашей истории — главный злодей, а я? Точно не уверена, но последнее очень похоже на правду. Когда ты главный злодей, то как продолжать себе врать, что все нормально? Что однажды у нас обязательно получится быть вместе без преломлений света на мой черный шкаф, где я, как скелет, прячусь в обнимку с дочерью? Ответ простой: никак. Я не смогу притворяться, ведь у злодеев не бывает счастливого конца, а я так хотела… простого счастья. Рядом с человеком, которого я так люблю. Которого я столько жду!

Я же ждала и верила…

Я верила, а получается…

Пока Алена везла меня домой, она попыталась успокоить, мол, подожди, Надь. Это могут быть просто тупые сплетни. Но я ничего не ответила, и меня ее слова никак не успокоили.

Наверно, когда ждешь чего-то так долго, как я ждала, в твоей душе что-то… просто умирает. Ты до истерики не хочешь, чтобы умерло и остальное, поэтому изо всех сил твердишь себе, что все бред! Что он не мог! Вар не пропустит меня через все это снова. Он так не поступит! Мы вместе десять лет, и я знаю, что он меня любит. Нет, он так не сделает…

А в душе я знаю, что уже сделал…

Жмурюсь, шумно выдыхаю и стараюсь угомонить боль, выходящую из меня волнами. Это мука. Любить его — значит вечно страдать, но как не любить? Я не знаю. Это классический пример «вместе нельзя и порознь тоже», только гораздо мрачнее, потому что описано не в романах, а происходит на самом деле.

Возможно, я проклята…

Помню, как однажды я играла на заброшенной ферме со своими друзьями. Мы возомнили себя экспедиторами Алеши Джонс, «внебрачного сына» Индианы Джонса. У Леши не было папы, и он придумал эту глупую байку: «Я нашел письмо Индианы Джонса в вещах моей мамы. Там он говорит, что обязательно вернется со своей последней экспедиции и заберет нас к себе в Нью Йорк».

Конечно, мы ему не верили. Лешин папа умер на местной лесопилке и умер страшно. Он сильно выпивал и однажды не удержался и упал прямо на пилу. Об этом все знали и шептались… но в нашем городе N дети были добрыми. И мы были добрыми, очень любили друг друга внутри нашей компании, поэтому никогда не высмеивали его историю, а, напротив, подыгрывали изо всех сил. как можно поступить иначе в такой ситуации? Разумеется, никак.

Алеша на этой волне выпросил у мамы старую веревку для белья и сделал из нее хлыст, а потом разгрузил ящики в нашем продуктовом магазине, чтобы купить себе фонарик. Вместо знаменитой шляпы у него была потертая кепи его деда. Он говорил, что если будет во всем подражать своему папе, то откуда возьмет свою собственную фишку? Непорядок. У Алеши была богатая фантазия и вообще острый ум, поэтому он не смог бы пережить идентичное сходство с кем-то еще.

Так вот. Мы исследовали очередные древние руины, которыми была старая, заброшенная ферма. Там пол прогнил, и сейчас-то я понимаю, что мы могли, как минимум, провалиться, а как максимум подхватить какой-нибудь столбняк, но тогда нас это не заботило. Дети о таком не волнуются. Особенно если доски от времени вздыбились, и если на них наступить, поднималась пыль и еще бог знает какая живность. Примерно так мы искали древнее сокровище, которое называлось «Свет Михаила». Это было копье, а потом чаша, а потом перо от его крыльев. Все менялось слишком быстро, походу пьесы, так сказать. Куда нас игра вела, тем и становилось наше сокровище.

Естественно, мы ничего не нашли. Точнее, почти ничего. Отодвинув старую книгу, я увидела блестящее нечто в мусоре и, естественно, потянула за тонкий шнурок. Как оказалось, я нашла старый крест. Совершенно обычный, у всех такой был когда-то.

— О боже, брось! — завизжала вторая и последняя девочка нашей компании из еще трех мальчишек.

Ее звали Аня. У нее были длинные, густые, рыжие волосы и веснушки. А еще она вечно носила брюки и презирала платья…

— Почему? — удивилась я, глядя на крестик, который Анька буквально выбила из моих рук.

Подруга расширила глаза и прошептала:

— Ты что… не знаешь? Нельзя чужие крестики трогать!

— А что будет?

— Если тронешь, то будешь проклята до конца своих дней!

— Кто сказал такую глупость? — усмехнулся Алеша, когда увидел, как я побледнела, — Надь, не слушай ее. Это бредятина!

— Ну, конечно! — Анька надулась и сложила руки на груди, — Сашка из параллельного класса рассказывал, что Димка тоже поднял крестик.