Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но что на это скажешь? Это тоже правда. Неприглядная, уродливая правда.

Я облизываю пересохшие губы и мотаю головой.

— Мама всегда говорила, что болезнь уродует, а боль парализует. Я не верила, но сейчас… черт, это так очевидно. Правда… они в тандеме так сильно искажают даже замечательное и светлое… Посмотри только на себя, Алеша. Говоришь, что сам все решаешь, но ты позволил болезни и боли лишить себя самого главного! Твою мать, тебя! Где ты?! Тот смелый Алеша, который забрался в барсучью нору за моей любимой заколкой! Или тот Алеша, который излазил все дома заброшенные в окрестностях?! Ты бы сейчас этого не сделал. Ты бы испугался. А еще ты стал жестоким…

— Надя! Ты совсем…

— Что?! Это правда! Посмотри, что ты делаешь! Ладно со мной! — всхлипываю погромче, вытирая сорвавшуюся слезу, и хмурюсь, — На меня плевать, мы же столько лет не общались, и я для тебя ничего не значу!

— Ничего не значишь?! Да я…

— Что ты делаешь со своим братом!

В который раз перебиваю его и наконец-то получаю нужный мне эффект. Алеша застывает.

Я знаю, что брат для него значит. Всегда значил. С самого детства они, как два маленьких щеночка. Бились друг к другу, кусались, если кто-то близко подходил с агрессией.

Они друг за друга всегда. И всегда рядом. Думаю, пока их родители разбирались в своей драме, они позволили прорасти в себя корнями. Самые близкие люди на свете…

Это финальный аккорд.

— Как ты можешь быть таким жестоким? К нему?

— Не говори так…

— Алеш, прости, но я говорю то, что вижу. Ты боишься и сдаешь раньше, чем начать! При этом знаешь же же, как он тебя любит! Господи, да ты его без ножа режешь!

— Не надо утрировать!

— Чтобы ты сам почувствовал, если вас поменять местами? Как бы ты жил? И как ты не понимаешь, что твое решение — самое жестокое решение? Для него. В первую очередь для него…

Алеша опускает глаза и хмурится.

Думаю, я сделала максимум из того, что могу сделать. Заставить его никогда нельзя было, но можно было заставить думать, что это его решение. Только так…

— Я пойду. Ава, наверно, проснулась.

Не дожидаясь ответа, разворачиваюсь и ухожу, и только в темном коридоре позволяю себе прижаться спиной к стене. Губы горят. Только что я обвинила во всех смертных грехах смертельно больного человека.

Ради него.

Но все равно…

Все равно…

Через три дня после этого разговора Кирилл снова заехал в гости. Мы должны были обсудить дальнейшие действия, но пока с нами была Ава, это сделать было невозможно.

С Алешей мы… ну, виделись, конечно, но больше не заговаривали. Почти. Исключительно коротко и по бытовым вопросам. С Ваней тоже. Казалось, что все мы трое закопались в свои проблемы, как замкнулись в своем круге. И все. Ни туда ни сюда.

— Мам, можно мне посмотреть мультик? Я не хочу больше кушать, — тихо спрашивает дочка.

Сердце сразу же сжимается. Я киваю, выдавливаю из себя слабую улыбку и оставляю ласковый поцелуй на макушке.

Ава уходит.

Она делает это почти незаметно, почти неслышно. От моей малышки будто тоже осталось очень мало…

Бросаю взгляд на Кирилла, который задумчиво провожает малышку из комнаты. Шепчу.

— Она очень переживает.

— М? — переводит на меня взгляд, я свой опускаю в тарелку.

— Не спрашивает больше, но это из-за меня. Я попросила. Ава очень привязана к Анвару. Она скучает.

— Он был хорошим отцом?

Улыбаюсь с грустью и нежностью…

— Очень. Он ее безумно любит…

— Повезло.

— М?

Кирилл жмет плечами и отрезает небольшой кусок от своего стейка.

— Моему папаше на меня насрать. Его вообще не волнует моя жизнь, пока я делаю переводы…

Неприятно такое слышать. Когда-то так говорил и Анвар, но я запрещала. Всегда пыталась его переубедить, что это не так. Что его отец любит! И не ради того, чтобы выгородить нерадивого родителя, а для того, чтобы моему любимому человеку было проще.

Ведь это тяжело.

Думать, что отец, которого ты боготворишь, тебя не любит…

Точнее, так я делала раньше, пока Анвар не запретил. Он сильно разозлился, сказал, чтобы я просто прекращала! Это было обидно. Больно. Неприятно. Он извинился потом, ночью уже. И во тьме добавил, что видеть мои попытки облить грязь сиропом, гораздо хуже, чем я бы просто промолчала. Я будто подсвечиваю реальность еще больше, ведь говорю правильные вещи, но он знает, что с его действительностью они не имеют ничего общего.

В тот момент я поняла, что делаю ему только больнее, и прекратила. В конце концов, Анвар знает, о чем говорит, а я, к сожалению или к счастью, за столько лет так и не разобралась, потому что почти не общалась с его отцом. Птица слишком низкого полета, так сказать…

Опускаю глаза в тарелку и роняю.

— Мне жаль.

Кирилл ничего не отвечает.

Снова повисает тишина, напряжение давит. Наши круги будто разрастаются и пульсирует, и каждый в своем носится, как хомяк в колесе…

Дышать немного сложно, а прекратить не позволяет заевшие соединения в голове, похоже. Из тех, что не позволяют мозгу отпустить ситуацию…

Я хмурюсь. В груди давит. В горле и ком, и словарный понос надвое. Чего больше? Не знаю. Вроде и сказать хочу так много, но вроде слов нет совсем.

А потом…

— Я решил, что сдать анализы… это будет не такой тупостью, как мне казалось раньше.

Замираю.

Буквально физически чувствую, как что-то в механизме моего колеса со скрипом заедает, и вдруг вовсе взрывается!

Резко поднимаю глаза на Алешу.

Кирилл и Ваня тоже смотрят на него. С дичайшим напряжением, волнением, перебоями в дыхании…

— Ч-что? — переспрашиваю тихо.

Он жмет плечами. Глаз не поднимает, катая горошек из стороны в сторону.

— Я решил, что сдам анализы и… поеду на консультацию к этому вашему… кхм, доктору.

— Что?! — выдыхает Ваня.

Алеша издает смешок и наконец-то смотрит на него.

— Серьезно? Мы сидим в паре метров друг от друга. Давно на слух стал жаловаться?

Шутка отклика не находит.

Мы сидим с постными лицами, хотя они больше похожи на что-то совершенное иное. Наверно, ближе к шоку. С мурашками…

Ваня часто моргает.

— Повтори, — его голос хриплый, разломанный.

Алеша немного ежится.

На него накатывает стыд, а я вижу осознание. Его не было до этого момента, и… черт, похоже, я все-таки сделала правильный выбор слов и акцентов! Он… прислушался? Неужели… твою мать, у меня получилось?!

— Я вел себя глупо. Надеюсь, еще не слишком поздно.

Ваня резко вскакивает.

Я вздрагиваю, когда его стул бьется спинкой о пол.

Плевать…

У меня в глазах встают слезы, а сердце впервые за такое долгое время не разрывается птичкой в клетке, обрезая крылышки о раскаленные прутья. Оно скачет вперед.

Оно обрело надежду …

Ваня делает резкий шаг к брату, но тот выставляет руку. Останавливает его.

— Стой.

Слушается.

Напряжение нарастает. Алеша вглядывается ему в глаза и через мгновение, словно набравшись смелости, добавляет.

— У меня будут условия.

— Блядь, что угодно!

— Подожди раньше времени соглашаться, Ваня. Это будут жесткие условия, тебе нужно будет взять время, чтобы их обдумать.

— Что. Угодно, — упрямо повторяет он, Алеша кивает и тоже встает, держась за спинку стула.

— Если ни хрена не получится, ты не позволишь мне стать овощем. Я не хочу лежать под трубками с призрачной надеждой когда-нибудь обрести контроль над своим телом. Ты знаешь, что шанс будет мизерным, а такое существование — хуже ада.

— Да…

— Если ни хрена не получится, ты отвезешь меня в Швейцарию. В ту клинику, где… ты меня отпустишь.

Ледяные мурашки бегут по коже. Я цепляюсь за край стола до рези в пальцах, а Алеша издает смешок. В нем нет веселья, но очень много боли…

— Я знаю, что прошу о многом, но это не убийство, Ваня. Это эвтаназия. Я сделаю все, что от меня требуется. Буду бороться ради тебя, но только при условии, что ты сделаешь потом для меня.