Вздыхаю и беру себя в руки. Сейчас это не поможет. Мои мытарства тоже ситуацию не исправят — лишнее. Надо становиться взрослой и брать быка за рога, как Анвар обычно поступает.

Да.

Мне сейчас помогают воспоминания о нем, это правда. Его сила, его дух… он… знаете, у него же все тоже не сразу начало получаться. Когда Анвар занял место своего отца, ему приходилось сложно, а до этого? Много лет ушло, чтобы он научился «править балом», и Москва отнюдь не сразу построилась. Но он никогда не сдавался.

За то, что было важно боролся, как тигр. Я хочу так же. Я должна так же. Если есть шанс, я должна…

Подхожу к кровати и присаживаюсь рядом. Мы молчим. Его спальня выполнена в красивых, фиолетовых оттенках. Когда я оформляла нашу московскую квартиру, я читала, что означает каждый из цветов. Например, изумрудный означает роскошь, природу и спокойствие. Поэтому я покрасила стены в гостиной именно в этот цвет. Хотела не первого, но второго и третьего точно. Или синий? Этот цвет привносит ощущение мира и бесконечности, расслабляет человека. А вот фиолетовый цвет всегда ассоциируется с духовностью. Он действует на подсознание и помогает человеку познавать себя, усиливая эффект от медитации. Конечно, я осознаю, что у цветов очень много значений, да и вообще. Каждый человек цвет воспринимает на свой лад, отталкиваясь от собственного опыта, но… для меня совсем неудивительно, что Алеша выбрал именно его для своей берлоги.

Мне всегда казалось, что это цвет загадочности, тайн и глубины. Все это о нем. Такого человека, как Алеша, я за всю свою жизнь так и не встретила…

Красиво.

И так похоже на него…

Большой стеллаж с книгами, у окна рабочая зона. Там царит легкий хаос, и куча исписанных бумажек лежит стопочкой…

Улыбаюсь.

— Придумываешь новую историю?

Он бросает взгляд на свой стол, с которого в этот момент от дуновения ветра падает небольшой шарик из бумаги. Смятый. Видимо, неугодный черновик.

— Хочу оставить за собой побольше материала, — тихо сознается он.

У меня от этих слов ледяные мурашки по спине…

Перевожу на него взгляд и шепчу.

— Как ты можешь так просто об этом?

Он грустно улыбается.

— Знаешь, что говорят о принятии?

— Ты про пять ступеней горя?

— Типа того.

— Ну.

— Чтобы ты не чувствовал, в конце концов, наступает спокойствие. Ты просто принимаешь так или иначе, упираешь или нет, но ты смиряешься. В конце ты всегда смиряешься…

Ему больно. И ему страшно. Но, похоже, Алеша действительно верит в то, о чем он говорит.

А я нет.

— Ты не можешь поступить так, Алеша.

— Как «так», Надя? — переводит на меня взгляд.

Там мелькает что-то отдаленно похожее на злость, но быстро тухнет. У него тупо нет сил, чтобы разжечь этот пожар…

Лучше бы он на меня наорал. Правда. Лучше бы вскочил и обозвал сучкой, которая сует свой нос не в свое дело!

Так было бы лучше…

Потому что так оставался бы шанс и надежда, но ее будто бы нет…

У него нет. И это самое страшное. Когда человек теряет надежду — нет ничего хуже…

— Ты просто сдаешься и…

— Я тебя остановлю сейчас, — перебивает тихо, — Я все это уже слышал. От Вани, от Кира, теперь от тебя? Давай не будем. Это мое решение. Я не могу повлиять на то, что со мной произошло, но я могу сам решить, как мне уйти. Прости, но это право я не позволю никому забрать. Даже тебе.

— Я…

— Разговор окончен, Надя. Тебе лучше уйти. Позавтракай, проведи время с малышкой, ты ей нужнее, чем мне. Позже нам нужно будет снова все обсудить. Я…

— Я не выйду за тебя.

— Надя…

— Нет, — перебиваю его, встаю и мотаю головой, — Не выйду. Ваня был прав. Тебе этого просто не выдержать.

Впервые за то время, что мы снова провели вместе, в глазах Алеши я вижу настоящие эмоции. Те самые. Живые, а не искусственно созданные.

Он злится.

Резко вскидывает глаза и прищуривается.

— Только я буду решать, что мне выдержать, а что нет.

Я выдыхаю смешок и делаю еще один шаг назад со словами.

— С чего это ты взял, прости? Мы здесь вместе, а значит, мое мнение тоже имеет значения. Или что? Тоже хочешь забрать мой голос?

Алеша фыркает.

— Чушь не неси!

Опа. Да. Ты, кажется, нащупала самый правильный путь… ха!

Я снова благодарна Анвару за жизненные уроки. Это с ним я научилась, что мужчин заставить делать что-то невозможно, но можно заставить их делать что-то путем хитрости и грязных инсинуаций. Самый явный — давить на эго. У всех мужчин эго — слабая сторона. Он раскрыл мне такой простой секрет, когда у меня были проблемы на работе. Один из заказчиков не хотел давать мне контракт, но я его выбила, правильно разыграв свои карты.

Топорно и глупо? Возможно. Но! Получается же…

Смотрю на Алешу, а тот начинает заводиться. Я еле подавляю улыбку, притворно тяжело вздохнув.

— Я не несу чушь, дорогой. Анвар тебе не школьник. Он очень жесткий человек, и он тебя размотает. Ты просто не сможешь найти силы для сражения с ним, если у тебя нет сил сражаться за себя самого. Прости. Звучит жестко? Возможно, но это правда. Ты не сможешь мне помочь, ведь сам себе помогать не хочешь. Ты сдался.

Алеша молчит.

Я думаю, а не переборщила ли? Похоже, мы этого никогда не узнаем? Но я надеюсь, что это все-таки не так.

Делаю еще один шаг и киваю.

— Я уйду, как пожелаешь. Наверно, ты прав. Я не имею права говорить тебе что-то, но у меня ребенок, Алеша. Сейчас не только моя жизнь на кону, но и ее, поэтому я выйду замуж за Ваню. А ты… спасибо тебе за то, что согласился меня принять. Я правда это ценю, и я буду рядом с тобой до самого конца. Но ты в этой истории теперь наблюдатель.

— Надь, ты сейчас перебарщиваешь.

— Я говорю правду, и ты это знаешь, — шепчу еле слышно, еще один шаг, поворот.

Больно уходить. Я не хочу. Больше всего на свете я хочу остаться, встряхнуть его и заставить пройти все обследования и согласиться на операцию! Но! Проблема в том, что, скорее всего, такой путь мальчики уже пробовали. Ваня точно. Кирилл, возможно, пытался хитростью взять, но и у него не получилось. Возможно, не получится и у меня, но…

Я пытаюсь.

Если он не готов за себя сражаться, значит, я буду. Даже если в моменте звучать стану жестоко и грубо. Анвар всегда говорил, что иногда это необходимо. Порой, только так мы можем получить то, чего мы хотим…

Останавливаюсь на пороге, касаясь дверного косяка, и тихо произношу то, что могло бы встряхнуть меня саму. Будь я на его месте, не дай Бог.

— Я понимаю, что тебе страшно. Ты не в принятии, ты сейчас в депрессии, и спрашиваешь себя: а за что? Я понимаю, потому что сама спрашиваю, где эта гребаная справедливость? И почему не получается так, как нас учили в детстве? Если ты будешь хорошим, то тебя все плохое стороной обойдет: почему не так?

— Дело не в этом, — произносит он еле слышно, — У меня шансов выйти из операционной функциональным человеком — три процента, Надя. Из ста.

Поворачиваюсь.

— Но это шанс, Алеша.

— Нет, это приговор, как ты не понимаешь?! — взрывается наконец-то, вскакивает, а потом пинает подушку на полу так, что та улетает к столу.

Падает стакан с ручками.

Они катятся по полу, тишина звенит. Его сухое, частое дыхание рубит.

Алеша жмурится, хватаясь за голову.

У меня порыв просто дикий подбежать, удержать, помочь, но я стою. Это унизительно. Для него это будет унизительно, не смей!

Вся сила воли уходит, чтобы устоять на месте…

Проглатываю ком в горле, который все равно продолжает давить, а потом откашливаюсь, чтобы сделать голос ровным и бесстрастным.

— Нет, это шанс. Приговор ты сам себе подписал, когда решил, что будет лучше просто сложить лапки и трагично уйти в закат.

Алеша медленно открывает глаза и переводит их на меня. Его губы искажает кривая ухмылка.

— Ты так считаешь?!

— Да. И ты сам это знаешь, поэтому и психуешь. Вместо борьбы ты выбрал сдаться, а теперь еще злишься на брата и своего друга за то, что они пытаются не допустить медленного самоубийства. Сам бы как поступил на их месте?!