Но я всё равно чувствую себя потерянной.

Время тянется медленно, солнце клонится к закату, тени становятся длиннее.

Ближе к десяти я возвращаюсь домой. Мама встречает меня объятиями:

– Как погуляли?

– Хорошо, только устала, – отвечаю я, стараясь улыбнуться.

– Иди отдыхай, – мама ласково проводит рукой по моим волосам. – Если голодная, ужина на столе…

Я киваю, иду в свою комнату, открываю дверь, и замираю на пороге... На моей кровати снова сидит Анжей. Он выглядит взъерошенным, рубашка помята, под глазами тёмные круги, будто он не спал несколько дней, блин… Или он просто пьян?

– Где тебя носило, Марина? – резко спрашивает он. Его голос звучит жёстко, но я замечаю, как дрожат его пальцы.

Я игнорирую вопрос.

– Язык проглотила? Я тебя спрашиваю… Где ты была?! – он срывается с кровати и делает несколько шагов ко мне, его глаза горят каким‑то диким огнём.

– Тебе какое дело? – мой голос дрожит, но я стараюсь говорить твёрдо, хотя знаю, что не могу. Хочется кинуться к нему в объятия, как бы больно не было. Только я тогда перестану себя уважать. – Ты потерял право это спрашивать. Я же сказала тебе, что буду с другим, и…

Он резко подхватывает меня и трамбует задницей на стол, зажав волосы в кулак. Я замираю, чувствую, как его трясёт. Сглатываю, смотрю в его глаза, они полны какой‑то отчаянной решимости и боли… Мы смотрим друг на друга через полумрак комнаты и просто тонем, понимая, что ни один из нас не сможет существовать без другого…

Анжей Чернов

Я поехал к Марине сразу после этого проклятого ужина с Дианой… В голове до сих пор звучит её назойливый смех, её пальцы, постоянно цепляющиеся за мой рукав и её фальшивые улыбки в камеру. А ещё прощание с Никой и Милой. Наш последний разговор не давал мне покоя, какая‑то деталь ускользала, но я не мог понять, что именно… Мне пришлось уехать из отчего дома, потому что Ника испугалась из-за наших криков. А я не мог до такого довести. Это бы значило, будто всё, что ей обо мне говорили – правда…

По дороге я заехал домой, чтобы переодеться. Руки дрожали, когда надевал этот дурацкий удушающий костюм – чёрный, строгий, «достойный будущего наследника». У меня было ощущение, что он жжёт мне кожу…

Сел за ноутбук. Нужно было разобраться с тем, что сказала Мила. «Ты весь в мать…». Откуда она, блядь, вообще могла её знать? Я просто не верил, что он ей рассказывал. А это значит, что она сама о ней была в курсе… Мысль, что засела у меня на подкорке была страшнее всего этого. Но пока я ничего не понимал или же не хотел понимать. Начал искать в сети маминых старых знакомых. Хоть кого‑то…

Перебирал старые фотографии на её старых страницах в соцсети. Какие-то здесь оставались… На одной из них рядом с ней стояла женщина в синем платье – я её не помнил. Лицо знакомое, но имя почему-то ускользало из памяти… Однако, когда провалился в фотографию увидел чей-то комментарий.

«Как же здорово было! Повторить бы».

«И не говори, Лидусик!»

Лидусик… Я провалился в профиль… Наткнулся на её страницу. Лидия Федосеенко. Она была в сети только вчера, но мало ли. Вдруг… Я решил написать ей короткое сообщение: «Здравствуйте. Я сын Анны Черновой. Мне нужно с Вами поговорить».

Но ждать ответа было некогда. Часы показывали, что я уже опаздывал на ужин. Я чертыхнулся, захлопнул ноутбук и поехал до места назначения…

На ужине Диана липла ко мне, как клей. С новой силой... Она позировала фотографам, и сама что-то снимала, брала меня под руку, улыбалась в камеру. Я делал всё механически, без эмоций. А сам думал о Марине. О том, как она хмурит брови, когда злится, как закусывает губу, когда волнуется. И о том, что наговорил ей сегодня на парах…

Внутри всё закипело от злости. На Диану, на отца, на эту фальшивую жизнь, которую мне навязывают. На себя – за то, что позволил всему зайти так далеко…

Как только появилась возможность бежать, я сразу это сделал. Поехал прямиком к Марине. Забрался, как обычно… Через форточку легко открыл окно. Она никогда её, блин, не закрывала…

И вот я жду её около часа в комнате, как дебил... Хожу туда‑сюда, думаю о том, как хочу закурить... Где она, блядь, шляется? С кем? Что делает? Мысли одна страшнее другой лезут в голову. Я схожу с ума без неё… И трубку она не берёт…

Наконец слышу шаги её матери за стенкой, а потом и голоса… Сразу же отпускает. Но я всё равно, сука, бешено ревную.

Оттого и когда она выпаливает мне эту хуйню про другого, срываюсь и жму её к столу, словно игрушечную…

Мир на мгновение темнеет. Ревность ударяет в голову, как электрический разряд. Всё внутри взрывается. Я резко подхватываю её, придавливаю жопой к столу. Она вскрикивает, но я уже не могу остановиться.

Целую грубо, почти кусаю губы. Руки сами тянутся к блузке, срывают пуговицы – одна отлетает и катится по полу. Пальцы впиваются в талию, скользят выше, между ног. Я весь трясусь от желания, от злости, от отчаяния.

– Нет… – шепчет Марина, но не отталкивает. Только дрожит всем телом. Хватает за запястья. Слишком слабо, чтобы я поверил в то, что она не хочет меня.

– Посмотри на меня, – хриплю я, заставляя её поднять глаза. – Не было же никого? Марин… Скажи, что не было…

– Ты дурак, да? Конечно, не было…

– Чего тогда заставляешь меня кипеть, а?

Её взгляд – растерянный, испуганный, но в нём есть что‑то ещё. Что‑то, что заставляет меня на мгновение остановиться. Она не отталкивает меня, потому что любит. Потому что тоже с ума сходит.

Опускаюсь на колени перед ней, задираю подол юбки. Целую внутреннюю сторону бедра, провожу языком выше. Маринка задыхается, вцепляется пальцами в край стола.

– Анжей… – её голос дрожит. – Пожалуйста… Мама услышит…

– Не услышит… – поднимаю голову, смотрю в глаза. – Просто будь тише…

Она молчит. Только дышит часто, прерывисто. А когда я сдвигаю её намокшие трусы в сторону и провожу там языком и вовсе скулит, зажимая ладонью рот.

– М… – мычит, чуть отпрянув назад, позволяя мне занять больше пространства. Ласкать её пальцами, толкать внутрь язык… Ощущать, что она только моя. Только для меня… И никто никогда больше не будет её касаться…

А потом вдруг она протягивает руку, зарывается тёплыми нежными пальцами в мои волосы, сжимает.

– Андииии, – шепчет, вызывая дрожь по всему телу.

Эти слова будто окатывают меня ледяной водой. Я замираю. Потом резко поднимаюсь, прижимаю её к себе, целую в губы уже не грубо, а бережно, осторожно. Мы сталкиваемся вкусами.

– Прости, – шепчу ей в губы. – Прости за всё. Я больше не буду так. Обещаю…

Марина обнимает меня за шею, прижимается всем телом. Я чувствую, как её дрожь постепенно проходит, как выравнивается дыхание. Я спускаю штаны, тянусь за презиком в карман. Едва успеваю нацепить, как вхожу в неё, уже разгорячённую и такую мокрую…

Трахаемся, она утыкается в мою ключицу лбом, сжимает плечи. Принимает, тихо-тихо поскуливая на ухо…

И мне так нравится быть в ней. Так нравится тормозить и задерживаться. Нравится тереться об неё щетиной и то, как нежно она при этом задевает мой подбородок губами… Дышит тихо, но полной грудью. Пытается…

Я сжимаю её сильнее… Она расстёгивает рубашку, а потом я сам помогаю ей разорвать её до конца, потому что меня эта хуйня бесит просто… Еë губы касаются моей грудной клетки… Будто стирают боль с сердца… Мои движения становятся ещё более жёсткими. И в какой-то момент я чувствую, что она начинает трястись… Вот-вот кончит – я за ней… Так секунды не проходит, и как только её стенки начинают сжимать меня, я взрываюсь следом… Дышим друг другом… Обхватив руками… Она и ногами продолжает сжимать – не отпускает…

Мы стоим так долго, обнявшись. Почти приклеившись… За окном темнеет, в комнате становится прохладно, но нам тепло друг от друга…

– Я… Это вырвалось… Прости, если тебе больно из-за этого… Я про имя, – бормочет она, глядя в одну точку.