– Чего тебе, Ди? – слышу я его голос. – Не здесь, давай не сейчас…

Она нарочно смотрит на меня, когда снова пытается прижаться к нему. В её взгляде – вызов, насмешка, превосходство. Я глотаю ком в горле, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Разворачиваюсь и иду к зданию университета, оставляя их позади.

Внутри всё сжимается от боли. Тепло, что грело меня всё утро, вдруг гаснет, сменяется ледяной пустотой внизу живота. Будто кто‑то задул тот самый огонёк, и теперь там только холод, тяжесть и острая, колючая боль.

Вхожу в аудиторию, сажусь у окна. Руки дрожат, в груди за рёбрами словно тикает взрывной механизм... Пытаюсь собраться с мыслями, но перед глазами только они…

Дверь аудитории открывается. Я вздрагиваю, надеясь и боясь одновременно увидеть его. Но это просто другие одногруппники. Анжей всё ещё там, а я остаюсь одна со своими страхами, сомнениями и болью, которая с каждой секундой становится всё острее…

Анжей Чернов

Я остаюсь на улице с Дианой, и с самого начала понимаю, что ничего хорошего этот разговор не принесёт. Утреннее солнце слепит, но мне всё равно холодно. Воздух кажется тяжёлым, пропитанным запахом выхлопных газов и осенней сырости. Возле университета шумно, другие студенты спешат на пары, смеются, переговариваются, а я стою здесь, будто в вакууме, отделённый от всего мира этой неизбежной встречей, глядя на то, как любовь всей моей жизни исчезает за углом…

Диана же палит на меня с нескрываемой ревностью. На ней длинное пальто, высокие кожаные сапоги на каблуке, и она топает на них так, словно они уже давно стали частью её внутренней конструкции. Она сразу же вешается на меня, прижимается всем телом, будто мы не просто помолвлены по расчёту, а влюблённая пара из дешёвой мелодрамы. Её духи, сука, слишком сладкие, приторные, ударяют в нос, вызывая мигрень и тошноту. Ненавижу, когда столько льют. А когда ещё и выбирают не по запаху, а по цене – вдвойне… Вкуснее моей языкастой для меня всё равно никто и никогда не пах…

– Сладкий, – мурлычет она, проводя ногтями по моей груди, и бросает последний взгляд в сторону, куда ушла Марина. – Ты же не хочешь расстраивать папочку? Кто эта девчонка?

Внутри всё сжимается от отвращения. Я отступаю на шаг, убирая её руки с раздражающей неторопливостью, будто стряхиваю какую‑то с себя липкую субстанцию. Ровно так её и ощущаю…

– Не твоего ума дело, – отвечаю холодно, стараясь сохранить самообладание.

Она хмыкает, делает вид, что обиделась, но в глазах чистый расчёт, холодный и беспристрастный. Её взгляд скользит по моему лицу, оценивая реакцию, выискивая слабые места.

– И что? Ты думаешь, я тогда буду хранить тебе верность? – в голосе звучит вызов, почти насмешка.

Я резко смеюсь… Коротко, но без веселья. Звук получается жёстким, чужим даже для моих ушей. Она реально думает, что мне вообще есть до неё дело?

– Дорогая, – говорю, глядя ей прямо в глаза. – Да мне поебать, если честно, какие ты хуи там в себя пихать собралась. Зачем приехала?

Её лицо на мгновение искажается от злости, но она быстро берёт себя в руки.

– Хамло, – шипит она, прищурив глаза. – У меня тут вечер намечается… – её рука тянется к моему карману, и она нагло достаёт оттуда мой телефон. Движения уверенные, почти агрессивные, словно мы знаем друг друга сотню нет, но это не так. – Разблокируй.

Я стискиваю зубы так сильно, что слышу скрип эмали. В висках начинает стучать. Хочется швырнуть телефон в лужу, а лучше утопить в ней её, развернуться и уйти, но я знаю, что это только усугубит ситуацию. Отец не простит публичного скандала.

Ввожу цифры – медленно, демонстративно, давая понять, что делаю это не по доброй воле. Диана быстро находит что‑то в сети, тычет пальцем в экран.

– Вот, – голос звучит победно. – Сюда ты должен приехать сегодня в восемь. Будет пресса. Там объявим о помолвке. Таков план.

Я смотрю на неё как на грязь из‑под ногтей. Ненавижу. Всё в ней – её жесты, голос, самодовольная улыбка, идеально приглаженные светлые волосы – вызывает во мне только отвращение. Перед глазами мелькают образы вчерашнего вечера, проведенного с Маринкой – её тёплые объятия, шёпот «Я тебя люблю», запах её волос… И вот я здесь, стою перед этой бабищей, которая для меня – лишь пешка в игре моего отца. Не более того…

– Это всё? – спрашиваю я сквозь зубы, с трудом сдерживая ярость.

– Ой, всё‑всё, – она демонстративно закатывает глаза, кривит губы в презрительной усмешке. – Иди к своей собачонке, – рявкает она, и что‑то во мне взрывается.

Время будто замедляется. Я мгновенно хватаю её за запястье, резко дёргаю на себя. Что-то, а я никому не позволю её оскорблять. Она вскрикивает от неожиданности, телефон чуть не выпадает из её рук.

– Ещё раз так её назовёшь, – шепчу я, почти касаясь её лица зубами. – Я тебе лично глотку перегрызу. Поняла меня, сука?

Её глаза расширяются, впервые за всё время она видит меня по‑настоящему. Видит, что я не шучу, что за маской послушного сына скрывается что‑то дикое и необузданное. Порой я сам не знаю что, но лучше это не доставать…

– Отпусти, – шипит она, пытаясь вырваться, но я держу крепко.

Разжимаю руку. Диана одёргивает рукав, потирает запястье, бросает на меня обиженный, но теперь уже осторожный взгляд. Молча разворачивается и идёт к машине, цокая каблуками по асфальту.

Я стою несколько секунд, глубоко дышу, пытаясь унять бешенство. Пальцы дрожат от ярости, в груди горит огонь, который хочется выплеснуть на что‑нибудь. Оглядываюсь, вокруг всё так же суетятся студенты, но народа уже меньше, потому что началась пара…

Потом я с силой сжимаю челюсти и направляюсь в сторону университета. Опоздаю на двадцать минут. Сначала закурю – медленно, глубоко втягивая дым, чтобы хоть немного успокоиться. Сигарета не помогает, но даёт пару минут тишины. Я стою у стены здания, смотрю на стадион за забором, на сухие жухлые листья, кружащиеся в воздухе, и думаю о Марине. О её глазах, полных тревоги, о том, как она вчера плакала из-за меня…

Захожу в аудиторию, все уже на местах. Вижу её… Она сидит, ссутулившись, смотрит в окно. Её плечи опущены, пальцы нервно теребят край тетради. Внутри всё переворачивается. Так хочется подойти, обнять, стереть эту печаль с её лица…

И я сажусь рядом. Беру её за руку. Она холодная, чуть дрожит. Я нежно провожу большим пальцем по костяшкам, стараясь передать ей своё тепло.

– Извини, что заставил ждать, – тихо говорю я на ухо.

Марина поднимает на меня глаза. В них столько боли, ревности и тревоги, что становится физически больно. Она смотрит на меня долго, будто ищет что‑то в моём взгляде, пытается прочитать мои мысли. Потом она прячет лицо в складках моей кофты, и я обнимаю её крепче, притягивая к себе.

– Всё будет хорошо, – шепчу ей снова. – Я с тобой…

Она слегка кивает, всё ещё прижавшись ко мне. Я чувствую, как её дыхание постепенно выравнивается, а тело расслабляется в моих объятиях…

Я, блядь, люблю её… Всеми фибрами души. А что теперь делать просто не знаю, словно вся моя жизнь в одночасье пошла по пизде, и я зачем-то тяну её вслед за собой…

Марина Чемезова

Анжей заходит в аудиторию, весь какой‑то каменный, напряжённый. Его взгляд рассеянный, будто он до сих пор где‑то там, снаружи, с кем‑то другим. Я сразу чувствую, что что‑то не так. Он садится рядом, но даже когда я обнимаю его, не расслабляется… И мне хочется спросить, но теперь так страшно лезть к нему внутрь. Я очень не хочу ругаться. Потому что где-то в глубине души понимаю, что придумать план за один день просто невозможно… И мне страшно… Я всю пару сижу и нюхаю его кофту. Зарывшись в ней, даже не пишу и не слушаю преподавателя… Просто пытаюсь успокоиться его запахом…

На перерыве, когда мы выходим из аудитории вместе, я решаюсь спросить у него… Не знаю ответит или нет… Но просто так ходить в неведении я тоже не могу. Меня съедает ревность и волнение…