— В какой?

— Ну в той, где Арсений лежит. — Катя говорила так, будто не могла понять, как я не въезжаю с первого раза. — Соберись, Ада!

Я смотрела в окно. На улице моросило, капли стекали по стеклу. Хотела было возразить, что не хочу ничего знать, но передумала.

— Ну? — сказала я.

— Он проходит терапию, — Катя говорила быстро, будто боялась, что я её перебью. — Раз в неделю с психиатром, два раза с психологом. Говорят, он там многое переосмыслил.

Я кивнула. Ничего не сказала.

— И ещё, — она замолчала, теребя свитер сильнее. — Он переводит деньги в фонд помощи детям-отказникам. Каждый месяц. Сказал, что будет перечислять всегда.

Дети-отказники. Те, от кого отказались матери. Как он. Семилетний мальчик, который ждал, что мама вернётся. Который верил, надеялся, а потом перестал.

— Ада, ты чего молчишь?

— А что я должна делать? Радоваться, что он нашёл способ загладить вину?

— Я не знаю, что ты должна делать. Я просто подумала, что ты должна знать.

— Зачем?

— Чтобы ты понимала — люди меняются.

— Не меняются, Кать. Люди не меняются. Они просто учатся притворяться лучше.

— Некоторые меняются. Я верю в это.

— Он мне постоянно пишет, — сказала я.

— И что пишет?

— Я не знаю. Просто удаляю, даже не читаю сообщения.

— Ада, — она вздохнула. — Может, зря ты их удаляешь?

— Почему это?

— Ну, потому что, может, ему правда есть что сказать. Извиниться, например.

— Нет таких слов, чтобы я могла его простить.

— Откуда ты знаешь? Ты же даже не читаешь.

Я молчала. Потому что она была права. Я боялась. Боялась, что прочитаю и пойму, что он действительно изменился. И тогда мне придётся что-то с этим делать.

— Слушай, — Катя положила руку мне на колено. — Я не говорю, что ты должна его простить. Я просто думаю, что, может, стоит дать ему шанс хотя бы сказать то, что он хочет. Не для него. Для тебя. Чтобы ты закрыла эту главу. Точно уже навсегда.

— Я подумаю, — сказала я.

Встала, подошла к плите, где только что вскипел чайник. Налила кипяток в две кружки и бросила в каждую по пакетику чая «Эрл Грей». Запах бергамота наполнил кухню.

— Давай хоть торт попробуем, — сказала я, открывая коробку и доставая два куска на тарелки.

Я взяла вилку, отломила кусочек коржа с кремом. «Наполеон» был такой же, как в детстве — хрустящий, с нежным заварным кремом, который таял на языке.

Когда тарелки опустели, Катя собрала крошки в салфетку, встала и закрыла коробку с тортом.

— Ты это… ешь. А то засохнет. А мне пора домой, скоро Лёха придет.

Она ушла, оставив меня с ворохом кружащихся в голове мыслей.

Я думала о том, что Арсений, возможно, действительно меняется. Не для меня, не ради моего прощения. Для себя. И что это, наверное, и есть то, что называется «начать новую жизнь». Не с чистого листа — так не бывает. А с попытки стать другим.

А я? Я начала новую жизнь?

Вечером мы с Колей сидели на кухне. Он готовил ужин, я резала салат. Нож скользил по доске, морковь и огурцы ложились ровными кружочками.

— Катя приходила, — сказала я.

— Здорово. Опять какие-нибудь сплетни рассказывала? — Он не обернулся, продолжал помешивать деревянной ложкой рис в кастрюле.

— Она говорила про Арсения.

Коля замер. Ложка застыла в кастрюле. Он повернул голову и с вопросом посмотрел на меня.

— И что она сказала?

— Рассказывала про его лечение. Ходит к психиатру, к психологу. И деньги переводит в фонд помощи детям-отказникам.

— Отказникам?

— Тем, от кого родители отказались.

Коля помолчал.

— Это хороший поступок.

— Ты правда так думаешь?

— Ну да, помогать детям — это всегда хорошо.

Я не ответила.

— Он мне пишет, — сказала я. — Часто. Я удаляю, даже не открываю.

Коля выключил плиту, отставил кастрюлю на холодную конфорку. Сел напротив. Взял мою руку.

— Как давно?

— С того дня. Когда студию открывали.

Он напрягся. Хотя лицо оставалось спокойным.

— Почему ты не читаешь?

— Боюсь увидеть, что там написано. А как бы ты поступил? — спросила я.

— Я не на твоём месте. Не мне судить.

— Ты не злишься? Что он пишет? Что я тебе это говорю?

— А зачем мне злиться? — Он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — Он пишет — его дело. Ты удаляешь — твоё. Я здесь вообще при чём?

— Ты мой… ну, ты же со мной.

— Да, я с тобой. И я тебя люблю. — Он отпустил мою руку, провёл пальцами по своим волосам. Всегда так делал, когда нервничал. — Но это не значит, что я должен контролировать, что ты делаешь. Или запрещать тебе думать о прошлом. Это глупо.

Он не ревнует. Он правда не ревнует. Или просто не хочет показывать?

— Ладно, — Коля встал, подошёл ко мне, поцеловал в лоб. — Хватит об этом. Давай ужинать.

— Давай, — улыбнулась я. — Пахнет очень вкусно.

Ночью я не спала. Ворочалась с боку на бок. Коля рядом тихо посапывал, видя сладкие сны.

Уже не зная, чем себя занять, взяла в руки телефон. Именно в этот момент экран вспыхнул. Сообщение от неизвестного номера.

Открыла.

«Ада, я знаю, что ты мне не рада. Я просто хочу сказать, что мне жаль. За всё. Что я тебе сделал. Я не жду от тебя ответа. Просто хочу, чтобы ты знала».

Коля заворочался. Открыл глаза.

— Ада? Ты не спишь?

— Не сплю.

Он приподнялся на локте, посмотрел на экран в моей руке.

— Это он?

— Да.

— Покажи.

Я минуту сомневалась. Потом протянула телефон. Он молча прочёл сообщение.

— Он правда изменился, — сказал он, возвращая телефон. — Но это не значит, что ты должна его прощать. И что тебе надо обязательно участвовать в его жизни.

— Ты прав, — ответила я. — Как всегда.

Я положила телефон на тумбочку, повернулась к нему, уткнулась носом в плечо.

Он прав. Арсений изменился. Но это не значит, что я готова его прощать. И не значит, что я хочу возвращаться в прошлое. Я хочу быть здесь. С ним.

Придвинулась ближе. Коля обнял, укрыл одеялом.

С ним мне не нужно ничего забывать. Он и есть — моё заново.

Он позвонил через неделю после того разговора с Катей.

Я как раз закрывала студию. Проверяла, все ли замки закрыты, не забыла ли выключить свет в подсобке, когда телефон завибрировал в кармане джинсов. Незнакомый номер. Я хотела сбросить, но палец замер над экраном. Что-то остановило. Может, тот самый внутренний голос, который всегда знает, как сделать лучше.

— Ада, — голос в трубке был тихим, чужим. Я не узнала его сразу. — Это я. Не бросай трубку. Пожалуйста.

Арсений. Я узнала его не по голосу даже — по паузам, которые он делал между словами. Когда говорил что-то, что ему самому было трудно произнести.

Он звонил спустя столько месяцев. Чего ему ещё надо? Разве мы не всё уже сказали друг другу?

— Что тебе надо? — спросила я. Жёстче, чем планировала. Но я хотела, чтобы он понял: мне всё равно. И чтобы я сама в это поверила.

— Встретиться. На пять минут. Я у твоей студии.

Я выглянула в окно. Он стоял под фонарём, в тёмном летнем пальто. Волосы были коротко стрижены, он раньше никогда не носил такую причёску, седины стало раза в два больше. И лицо… Я не узнала его лицо. Осунувшееся, бледное, с глубокими морщинами, которых раньше не было. Он выглядел старше своих лет. Намного старше.

Он похудел. Сильно. И глаза… В глазах нет того огня, который я помнила. Ни наглости, ни уверенности, ни привычной насмешки. Пустота.

— Пожалуйста, — сказал он.

Я молчала. В голове крутилось: «Не ходи. Не надо. Скажи, что занята. Скажи, что не хочешь. Скажи, что тебе всё равно». Но я знала, что это неправда. Мне не всё равно. И, наверное, уже никогда не будет.

Арсений приехал. Нашёл студию. Стоит на улице, как мальчишка, который боится, что его прогонят. Это не тот Арсений, которого я знала. Тот бы ворвался без стука, потребовал, надавил. Этот просто стоит и ждёт.