Голос его звучал ровно, но я чувствовала, как эта ровность держится на честном слове.

— Подавай, — ответила я спокойно. — Удачи.

Он сделал шаг ко мне, но Коля оказался рядом раньше, чем я успела испугаться.

— Арсений, — сказал Коля, — не надо.

— Не лезь! — Соколов попытался оттолкнуть его, но Коля не сдвинулся с места. Только шумно выдохнул и замер.

— Остынь, — бросил Коля. Голос был спокойным, но я чувствовала, как он напряжён. — Здесь журналисты. Если сейчас устроишь скандал, завтра об этом узнает весь город.

Арс обвёл рукой зал. Гости, замершие у стен, отводили глаза. Кто-то щёлкал камерами телефонов.

— Весь город уже знает! — выкрикнул он. — Посмотри! Они смотрят! Они… они…

Он замолчал. Было слышно, как где-то за спиной шелестят программы, как капает вода из кофе-машины в углу, как бьётся моё собственное сердце.

Я смотрела на него и видела то, чего никогда не замечала раньше. Он стоял посреди зала, в котором всё было против него, и не знал, куда деть руки. Как будто не понимал, что делать, когда нечем крыть.

— Арсений, — сказала я. — Всё, что здесь висит, — правда. И ты это знаешь.

— Ты не имела права! — крикнул он.

— Имела. — Я не отрывала от него глаз. — Это мои фотографии. Моя жизнь. Моя боль. И я имею право показывать их или нет.

Арс стоял, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, лицо наливалось багровым, но он молчал. И в этой тишине было столько злобы, что хотелось отступить. Он смотрел на фотографии, и внутри него что-то ломалось. Беззвучно, но уже необратимо.

Он рванул к ближайшему снимку. Тому самому, где его рука на бедре Лики, её волосы, разметавшиеся по подушке. Схватил раму за край, дёрнул. Фотография не поддалась. Лёшик предусмотрительно закрепил их надёжно.

— Закрыть! — заорал он. — Это клевета! Я подам в суд! Я уничтожу всех, кто это сделал!

Коля вышел вперёд. Не спеша, без лишней суеты. Встал между Соколовым и стендом. Софиты освещали его со спины, и я видела только высокий, прямой, неподвижный силуэт.

— Слушай сюда, — сказал он ровно, почти лениво. — Выставка будет стоять. Пока ты не принесёшь судебный запрет, а ты не принесёшь, потому что не на что опереться. Так что сядь, успокойся и не позорься на людях.

Арсений опешил.

— Ты… ты кто такой, чтобы указывать мне?! Это моя галерея!

— Ты арендодатель, — Коля даже не повысил голоса. — А у нас есть действующий договор аренды. На вполне законных основаниях. Так что галерея сегодня наша. А ты здесь лишний.

— Я вызову охрану!

— Давай. — Коля усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого. — Только охрана уже на месте. Алексей вызвал полицию, как только ты вошёл. Через несколько минут будут здесь.

Арс шагнул к нему. Я дёрнулась, но Коля даже не шелохнулся. Только голову чуть наклонил, глядя на Арсения сверху вниз.

— Ударь меня, — сказал он тихо. — Прямо сейчас. При свидетелях. Я потом такую статью тебе оформлю, что ты до пенсии из судов не вылезешь. И это я ещё про твою любовницу не начал, которая ногу Аде сломала.

Соколов застыл. Кулаки его дрожали, но он не двинулся. Только дышал тяжело, как загнанный зверь.

— Ты ничего не докажешь, — процедил он.

— Уже доказал. Записи с камер, показания свидетелей, заявление от Ады. Всё у следователя. Милану уже вызывали на допрос. Не знал?

Арсений побледнел. Я видела, как в нём что-то обрывается. Он переводил взгляд с Коли на меня, с меня на фотографии, и его лицо медленно превращалось в маску бешенства и бессилия.

— Ты ещё пожалеешь, — выдавил он.

— Возможно, — спокойно ответил Коля. — Но не сегодня.

В этот момент за стеклянными дверями галереи мелькнули синие огоньки.

Коля посмотрел на вход, перевёл взгляд на Арса.

— А вот и твой выход, — сказал он. — Полиция, кстати, уже здесь. Советую не усугублять.

Двое в форме вошли в зал. Старший окинул взглядом помещение, остановился на Арсении.

— Поступил вызов о нарушении общественного порядка, — сказал он. — Кто здесь заявитель?

— Я, — сказал Коля, протягивая документы. — Этот гражданин пытался сорвать культурное мероприятие, угрожал присутствующим. Административное правонарушение налицо.

Арс обернулся к нему. Лицо перекошено, но он уже не кричал. Он понимал, что сейчас каждое его слово будет работать против него.

— Это моя галерея, — процедил он. — Я арендодатель. Я имею право…

— Вы имеете право обратиться в суд, — перебил Коля. — Если считаете, что ваши права нарушены. А сейчас вы мешаете проведению законной выставки.

Полицейский посмотрел на Арсения, потом на Колю.

— Ваши документы, — сказал он Соколову.

Тот побледнел ещё сильнее. Я видела, как он сдерживается, как внутри него всё кипит. Но он достал паспорт, протянул полицейскому.

— Пройдёмте, гражданин. Составим протокол.

— Я никуда не пойду!

— Пройдёмте, — повторил полицейский твёрже.

Арс посмотрел на меня. В его глазах была ненависть. Чистая, беспомощная ненависть. Потом он развернулся и пошёл к выходу. Полицейский — за ним.

В зале стало тихо. Кто-то выдохнул. Катя, кажется, только сейчас начала дышать.

Коля стоял рядом, молчал. Только когда дверь за Арсением закрылась, он повернулся ко мне, взял за руку. Пальцы у него были холодные, и я поняла, что он тоже держался на волевых.

— Всё, — сказал он просто. — Ушёл.

Я хотела что-то сказать, но он перебил:

— Потом. — Усмехнулся, и его взгляд скользнул по мне так, что внутри всё вспыхнуло. — Когда останемся без зрителей.

Мы вышли из галереи, когда за окнами уже начало сереть. Коля держал меня под руку, и я чувствовала, как он осторожно придерживает, чтобы я не споткнулась на костылях. Сзади слышались голоса Кати и Лёхи. Они о чём-то спорили, перебивали друг друга, смеялись.

Катя догнала нас, взяла под свободную руку.

— Я там стояла, думала, если Арс к тебе подойдёт, вцеплюсь ему в волосы, — бросила она. — Я бы не сдержалась.

— Спасибо, — ответила я. — Я в тебе не сомневалась.

Катя посмотрела на меня, хотела что-то сказать, но передумала. Только руку сжала.

Лёха подошёл, засунул руки в карманы.

— Николай, ты её довезёшь? Мне тут надо с охраной перетереть, потом закроемся.

— Довезу, — отозвался Коля. — Аде в больницу уже срочно надо. Врач сказал, сегодня обязательно вернуться.

Катя кивнула, чмокнула меня в щёку.

— Звони, если что.

— Хорошо.

Коля открыл дверь машины, помог мне сесть, убрал костыли на заднее сиденье. Потом сел за руль, завёл мотор. Из динамиков тихо заиграло что-то джазовое, фортепиано и труба перекликались, будто спорили, кто прав. Я подумала, что мы с Арсением тоже когда-то спорили. Только он всегда выигрывал.

— Коля, — позвала я. — Ты не думал, что мы неправильно сделали? Что у нас не было права?

Он помолчал, потом произнёс:

— Думал. И не знаю. Понимаешь, Ада, есть вещи, которые нельзя измерить правотой. Есть боль, которую нельзя унять словами. Мы сделали то, что сделали. И теперь нам с этим жить.

— А если я потом пожалею?

— Пожалеешь — значит, пожалеешь. Будем разбираться по мере поступления проблем.

Я смотрела на его профиль, на то, как он ведёт машину. Спокойно, уверенно, без лишних движений.

— Я думала о всей этой ситуации, — начала я. — Вдруг я сама виновата? Вдруг я не жертва, а соучастница? Я ведь столько лет терпела, закрывала глаза. Может, это моя вина?

Он сбавил скорость, перестроился в правый ряд. Посмотрел на меня.

— Ты правда в это веришь?

— Не знаю. — Я помолчала. — Но иногда кажется, что да.

— Слушай, — он вздохнул. — Есть разница между тем, кто терпел, и тем, кто делал больно. Ты терпела. Он делал. Это не одно и то же.

— А если я терпела, потому что мне было удобно? Потому что боялась остаться одна?

— И что? — Коля пожал плечами. — Это делает тебя виноватой? В том, что он тебе изменял? В том, что он столкнул тебя с Миланой? В том, что ты сейчас лежишь с переломанной ногой?