— Ты ждешь кого? — шёпотом спросила Катя.

Я покачала головой.

Домофон зазвенел снова. Настойчивее.

— Не открывай, — схватила меня за руку Катя. — Игнорь.

— А если… если это не он? Сейчас же день. Он на работе.

— Ты в этом уверена?

Я подошла к панели. Рука дрожала. Нажала кнопку.

— Кто?

— Доставка цветов для Соколовой, — бодрый молодой голос.

Катя выхватила у меня трубку.

— От кого?

— От Арсения Валерьевича. Букет и записка. Мне строго наказано передать только в руки. И позвонить заказчику, когда выполню. Было сказано стоять до последнего.

Катя посмотрела на меня. Я кивнула. «Лично в руки» означало, что курьер не уйдёт, пока не выполнит поручение. Он будет звонить, стучать, привлечёт внимание соседей.

— Ладно, — сказала Катя в трубку. — Жди.

Она отключилась и схватила свой пуховик.

— Ты никуда не выходишь. Я сама.

— Кать…

— Сиди! — она уже натягивала сапоги. — И не подходи к окну.

Она выскочила за дверь. Я прилипла к стене рядом с входом, слушая, как её шаги затихают на лестнице. Потом я их снова услышала. Быстрые.

Катя влетела в квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. В её руках был огромный, роскошный букет. Чёрные орхидеи. Мрачные, бархатные, дорогие. И маленький конверт из плотной бумаги.

— На, — она протянула мне букет, будто это была змея. — Несезонные, сволочь. Должно быть, стоят как мой телефон.

Я взяла букет. Он был тяжёлым. Я швырнула его в угол, где он грузно упал, рассыпав лепестки. Вскрыла конверт.

Почерк. Его безупречный почерк.

«Ада. Прости. Вчера я был не в себе. Ты довела меня до точки, но это не оправдание. Я превратился в животное. Я презираю себя. Вернись. Давай поговорим. Как взрослые люди. Я всё исправлю. Твой, каким бы уродом я ни был, Арсений.»

Я передала записку Кате. Она пробежала глазами и фыркнула.

— «Превратился в животное». Ага, проснулся и осознал. Классика. «Вернись, давай поговорим». То есть вернись в клетку, я тебя там накормлю и поглажу, пока снова не ощетинишься. Нет, детка. Ты ему сейчас одну вещь должна сделать.

Она достала свой телефон.

— Что?

— Сфоткай свой синяк. Чётко, крупно. И пришли ему. Без слов. Только фото. Пусть полюбуется на работу своих рук.

Идея была жестокой. И правильной. Мои пальцы дрожали, но я сделала, как она сказала. Расстегнула пижаму, подошла к окну, чтобы был свет, и сделала несколько снимков. Последний вышел идеально: синева на фоне бледной кожи выглядела особенно чудовищно. Я выбрала его.

«Кому: Муж. Вложения: 1 фото.»

Палец завис над кнопкой «отправить».

— Давай уже, — подстегнула Катя. — Или жалко стало своего насильника?

Это слово — насильника — ударило, как ток. Я нажала «отправить».

Сообщение ушло. Прошло десять секунд. На экране появилось: «Прочитано». Потом сразу: «Муж печатает…» Троеточие мигало. Казалось, вечность. Наконец, пришёл ответ. Короткий.

«Что это за идиотская игра? Удали немедленно. Я не шучу.»

Ни шока. Ни ракаяния. Ни «боже, что я наделал». Просто приказ. Удали улику.

Катя, смотревшая через плечо, тихо, злорадно рассмеялась.

— Ну вот и всё. Всё, что нужно знать. Он не сожалеет о содеянном. Он сожалеет, что остались доказательства. Запомни это, Ада. И никогда не забывай.

Я смотрела на эти слова. «Удали немедленно». И не стала удалять фото. Вместо этого я открыла галерею, нашла ещё одно — с общим планом, где было видно и синяк, и моё лицо, искажённое болью и слезами. И отправила его. Вслед за ним — голосовое. «Вот…Вот, смотри. Полюбуйся. Это твоя работа. Ты счастлив? Ты доказал, что сильнее? Я не буду это удалять. Никогда. И если ты…если ты ещё раз пришлёшь цветы, или кто-то от тебя придёт, или просто напишешь мне…я…я не знаю, что сделаю. У меня хватит сил, чтобы эти фото увидели все. Оставь меня. Пожалуйста. Просто оставь в покое.». Я отключила запись и отправила. Катя смотрела на меня, её рот был приоткрыт. А на экране снова замигало троеточие. «Арсений печатает…» И тут же в комнате зазвонил мой стационарный телефон, проводной, который я не слышала с момента переезда. Арс один из немногих знал этот номер. Не на мобильный, видимо, догадывался, что я запишу разговор. Он звонил сюда.

Телефон звонил. Не переставая. Дребезжащий старенький аппарат на тумбочке, который мы с Катей хотели выкинуть ещё, когда жили в этой квартире вместе. Я сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела на телефон, словно он был источником всех моих бед.

— Не бери, — прошипела Катя, затягиваясь сигаретой у окна. — Это он. Чувствую. Псих на проводе.

— А если это не он, — пробормотала я, не отрывая взгляда от телефона.

— Тогда тем более не бери.

Но я всё же подняла трубку.

— Адусь? Это ты? Почему мобильный не берёшь? Я уже десять раз звонил! — тревожно заговорил папа.

— Пап… я… — не знала, с чего начать.

— Арсений мне только что звонил. Всё рассказал.

Конечно, рассказал. Уверена, что так, как удобно ему.

— Сказал, что вы поссорились. Что он… допустил ошибку. В порыве чувств. Он в отчаянии, Ада. Рвёт на себе волосы. Уверяет, что любит тебя больше жизни.

Я зажмурилась. Картинка всплыла сама: Арсений у себя в кабинете, с идеально уложенными волосами, с бокалом виски. Говорит папе мягким, убедительным голосом. Именно так когда-то он завоевал моё доверие. В лесу он со мной разговаривал совсем по-другому.

— Это не ошибка, папа. И не ссора. Он… — я замолчала, не зная, как объяснить.

— Дочка, я всё понимаю, — перебил меня папа. — Мужчины мы, горячие. Иногда перегибаем палку. Особенно когда ревность мучает. Он же сказал — ты ему какую-то серёжку предъявила, усомнилась в нём… Он сгоряча. Не контролировал себя.

«Сгоряча», — повторила я про себя. Словно этим можно было оправдать его поступок. Словно можно было стереть из памяти его руки, боль, запах его пота, смешанный с моим страхом.

— У меня всё тело в синяках, папа, — сказала я, глядя на своё запястье. — Он…

— Он в сердцах! — папа почти крикнул, и я услышала, как он стучит кулаком по столу. — Он не хотел тебе зла, ты сама понимаешь! Он же не какой-то маньяк, он — Арсений. Твой муж. Тот, кто тебя на руках носил! Кто квартиру вам купил, кто о тебе заботился! Разве можно из-за одного тестостеронового всплеска всё рушить?

Глаза наполнились предательской влагой. От бессилия. Мой отец, единственный человек, который должен был встать стеной, сейчас оправдывал того, кто сломал его дочь. Тестостероновый всплеск. Так он это называет.

— Он прислал цветы, — продолжал папа, но уже мягче. — Он извиняется. Говорит, что превратился в животное и ненавидит себя. Он готов на всё, чтобы ты вернулась. Любимая моя, послушай старого отца. Все мы не без греха. Но если человек раскаивается, если он любит… разве это не главное?

Любовь? Разве любовь оправдывает насилие? Разве любовь должна быть связана со страхом?

Я молчала. Смотрела на Катю. Она сжала губы, её глаза говорили всё, что я и так знала.

— Папа, он не раскаивается. Он приказал мне удалить фото синяка. Он не жалеет о содеянном. Он боится улик.

Пауза затянулась.

— Ну… может, он просто испугался, что натворил, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые проскользнула неуверенность. Но тут же добавил: — Но ты подумай, Ада. Развод… это клеймо. На тебе, на нём, на семье. А что люди скажут? Что скажут в театре? Ты же солистка, у тебя репутация. Скандал может всё разрушить.

Он защищал не меня. Он защищал видимость благополучия. Картину идеальной семьи, которую сам когда-то и благословил.

— Я не могу сейчас говорить, пап. Я перезвоню. Когда смогу.

— Адусь, подожди…

— Я перезвоню. — я положила трубку.

Катя подошла ко мне.

— Ну что? Убедил? — спросила она, её голос был полон сарказма.

Я покачала головой, чувствуя, как слёзы снова наполняют глаза.