Галерея называлась «Фокус». Стекло, бетон, приглушённый свет. Внутри пахло новизной и большими деньгами. Я протиснулась через толпу, все люди были одеты в чёрное. «Это же выставка, а не похороны», — пронеслось у меня в голове. Искала глазами Лёху. И замерла.

В центре главного зала, на огромной, от пола до потолка, белой стене висела одна‑единственная работа. Один кадр.

Это была фотография полёта. Меня, Ариадны, в момент прыжка grand jeté. Но это было не просто фиксация движения. Лёха поймал тот микромомент, когда тело уже оторвалось от земли, но ещё не подчинилось гравитации на спуске. Абсолютную невесомость.

Я была в белоснежной пачке, похожей на распустившийся цветок. Руки, вытянутые в изящных линиях, создавали ощущение крыльев. Спина была выгнута в идеальной, сильной дуге. Голова запрокинута, глаза закрыты, на лице выражение чистой, безмятежной радости, почти экстаза. Свет падал так, что я будто светилась изнутри. Фон был тёмным, размытым, так что казалось, что я лечу в бесконечности, в космосе.

Снимок назывался «Антигравитация. Ариадна». Лёха снял саму идею полёта, воплощённую в человеческом теле. Снял ту самую мечту, ради которой мы все терпим боль.

Я стояла, зажатая между галеристом в очках и светской дамой в жемчугах, и чувствовала, как по моей коже бегут мурашки. Было странно. Было потрясающе. Видеть себя не измученной труженицей, а воплощением красоты и свободы.

— Ну что? — рядом возник Лёха, пахнущий дорогим виски и счастьем. — Получилось?

— Это… не я.

— Это ты, дура! Та, какой ты бываешь только там, на сцене, когда забываешь про всё! Я это поймал!

И это «это» цепляло всех. Народ замирал перед фотографией. Подходили, молчали, смотрели снизу вверх, будто на икону. Я стояла рядом, в своём простом, но безупречном шёлковом платье цвета шампанского, и чувствовала себя двойником. Никто не узнавал в сияющем создании на стене артистку в скромном наряде рядом.

Пока не подошёл Он.

Я заметила его, потому что люди перед фотографией расступились сами собой. Он был высок, в костюме оттенка тёмного антрацита, который стоит как небольшая иномарка. Рубашка белоснежная, расстёгнута на две пуговицы. Руки в карманах брюк. Ему было до сорока — тридцать четыре, как я узнала позже. Он подошёл к работе. Его взгляд, холодный, серый, как сталь, скользил по изображению. Стоял так долго, что даже болтливый Лёха притих.

Потом Он обернулся, нашёл глазами Лёшу и кивком подозвал. Лёха, обычно такой балагур, вдруг стал серьёзным и почти побежал к нему.

Я отошла к бару, взяла бокал с шампанским. Слышала обрывки.

— …феноменальная работа, Алексей. Абсолютная чистота формы, — голос был низким, бархатным. Не громким, но его было слышно сквозь гул. — Кто модель?

— Подруга! Солистка Михайловского! Ариадна Ростовская, — запинаясь, выпалил Лёха.

— Представьте меня.

Лёша кивнул и повёл Его прямо ко мне. Я инстинктивно втянула живот, расправила плечи.

— Ада, знакомься, владелец галереи — Арсений Валерьевич Соколов. Арсений, моя муза — Ариадна.

Он протянул руку. Крупная ладонь, длинные пальцы, сухая, тёплая кожа, матовый платиновый браслет на запястье. Моя ладонь исчезла в его.

— Арсений, — представился Он, опуская отчество. Его серые глаза намертво зацепились за меня. Он смотрел не моргая. Прямо в лицо. Изучающе, без улыбки, но с тем же отсветом изумления. — Вы… живая? — спросил он неожиданно.

Вопрос застал врасплох.

— Врачи говорят, что да, — парировала я, забирая руку. Его пальцы разжались не сразу.

— Простите. Я имел в виду, — он кивнул на фотографию, — эту… субстанцию. Это вы? Или это то, во что вы превращаетесь, когда танцуете?

— Надеюсь, что это я, — улыбнулась я. — Иначе зачем танцевать?

— Зачем? — Он слегка наклонил голову. — Чтобы напоминать нам, прикованным к земле, что гравитация — всего лишь привычка. Вы позволите обсудить эту мысль? За ужином, например.

Прозвучало это так, будто я уже согласилась. Меня охватило раздражение от такой наглости.

— Спасибо, но мой график — это сплошная гравитация, — сказала я, сохраняя лёгкую улыбку. — Репетиции, спектакли. Спасибо за приглашение.

В его глазах мелькнуло любопытство. Как у кота, которому мышка показала зубки.

— Жаль. Тогда позвольте просто восхищаться издали. Надеюсь, не в последний раз. — Он слегка склонил голову и растворился в толпе.

— Ты обалдела? — зашипел Лёха, хватая меня за локоть. — Это же Соколов! Его «Фокус» — это пропуск в мир, где твоим фото будут любоваться в Нью‑Йорке и Лондоне! Он тебе предложил ужин! А ты…

— А я сказала нет, — отрезала я, вырывая руку. — Он меня на много старше, Лёх. И ведёт себя, будто я уже его собственность. Фу.

На том и порешили. Я ушла с выставки рано, с головной болью от шума и странного ощущения.

На следующее утро, в репетиционном зале, я уже не думала о галеристе Соколове.

Но он начал думать обо мне. Нежно, но настойчиво.

День первый.В театр, на моё имя, доставили огромную коробку. Внутри лежали пуанты Gaynor Minden, профессиональные, моего размера, с твёрдым мысом. Мечта любой балерины. К коробке была приколота карточка. Тонкий пергамент, красивый каллиграфический почерк: «Чтобы боль рождала только красоту. А.»

— Господи, Ада, это красотища! — прошептала Маша, рассматривая пару.

— Наверное, перепутали, — буркнула я, но не смогла отвести взгляд. — Может, для Примаковой.

Анжела Примакова была нашей молодой примой.

День второй. Букет. Ветки цветущей сакуры в высокой хрустальной вазе. Невозможно нежные, почти невесомые. Карточка: «Цветы, которые умеют летать. Для вас. А.»

День третий.Пара шёлковых лент для пуантов цвета слоновой кости, с вытканными золотом микроскопическими звёздами. Не для сцены. Слишком пафосные, слишком дорогие. Для души. Карточка: «Чтобы и земля под ногами помнила о небе. А.»

День четвёртый.Приглашение в закрытый клуб на крыше с панорамным видом на город. На двоих. Карточка: «Чтобы взглянуть на гравитацию сверху. В любое удобное для вас время. А.»

Всё это, как по расписанию, приносили мне на репетиции. Анжела Примакова уже ходила с поджатыми губами. Ей ничего не дарили. Все шептались. Худрук смотрел с укором, мол, отвлекаешься. А я ничего не понимала. Создавалось ощущение, что Арсений увлечён не мной, а образом, рождённым воображением Лёши.

— Он спрашивает, понравились ли ленты, — сказал Лёха, когда мы встретились в ресторанчике за чашечкой кофе. — Говорит, если не понравился оттенок, пришлёт другие. Он, Адь, влюбился. По-настоящему. В тот образ с фотографии.

— Да отстань ты! Это не я, Лёх! Это ты меня такой сделал!

— Я лишь показал то, что есть! А он это УВИДЕЛ!

Но на седьмой день я не выдержала. После изнурительного рабочего дня, когда ноги горели огнём, а спина ныла так, что хотелось плакать, я открыла свой шкафчик. Там лежала маленькая коробочка из тёмного дерева. Внутри лежала пара серёг. Простые, идеальные капли дымчатого кварца. Они были моими. В смысле, такими, какие я бы выбрала сама. Карточка: «Чтобы слышать только музыку. Жду у выхода в семь. А.»

Я сжала коробочку в кулаке. Всё. С этим надо было что-то делать. Потому что он не отступал. Он методично брал мою крепость.

В семь я, конечно, не вышла. Я просидела в раздевалке до восьми, пока последние девочки не пошли домой. Потом, съежившись в своём пальто, которое я надела не по сезону, выползла через чёрный ход. У служебного входа, под фонарём, стоял чёрный Mercedes. Он прислонился к капоту, курил. Дым вился в холодном воздухе сизыми кольцами. На нём было длинное тёмное пальто, шарф. Он увидел меня и не улыбнулся. Просто отбросил сигарету, потушив её ботинком.

— Боялась? — спросил он, когда я поравнялась с ним, пытаясь пройти мимо, делая вид, что не замечаю.

— Отстаньте, — прошипела я, ускоряя шаг.