— Коля, — говорю я. — Тебе надо отдохнуть. А то на зомби похож.

— На зомби? — он улыбается. — Комплимент, конечно. Но я ещё посижу. Потом, когда Катя придёт.

— Упрямый.

— Есть немного.

Осматриваюсь. Палата как палата — белые стены, казённая мебель, запах хлорки и лекарств. Тумбочка у кровати старая, деревянная, с облупившейся краской. На ней графин с водой и стакан. На подоконнике, на фоне мутного окна, стоит цветок в горшке. Герань. Ярко-розовая, ухоженная, не вписывается в этот белый стерильный мир.

В дверь стучат. Входит женщина в белом халате, полноватая, с добрым лицом и короткой стрижкой. Медсестра. Проверяет капельницу, поправляет подушку, измеряет давление.

— Как себя чувствуете? — спрашивает она.

— Нормально.

— Скоро врач подойдёт, он вам всё расскажет. А пока отдыхайте.

Она уходит. Я смотрю на Колю.

— А вдруг там всё плохо?

— Не думай об этом. — Он качает головой. — Врач придёт — узнаешь. А гадать смысла нет.

Снова стук в дверь, и на пороге появляется Катя. Красная, запыхавшаяся, в руках держит огромный пакет.

— Ада! — она бросается ко мне, обнимает, чуть не плачет. — Господи, я как узнала, чуть с ума не сошла! Как ты?

— Жива, как видишь.

— А нога?

— Сломала, — отвечаю я спокойно. — Врач скажет подробнее.

Катя садится на стул, который Коля ей уступает, и начинает выкладывать содержимое пакета на тумбочку. Сок, фрукты, печенье, какие-то журналы.

— Ты зачем столько притащила? — удивляюсь я.

— А вдруг ты голодная? А вдруг тебе скучно? — Катя машет рукой. — Коля, иди поешь. Я тут посижу.

Коля смотрит на меня вопросительно. Я киваю.

— Иди. Правда. Я в хороших руках.

Он качает головой, усмехается, но не уходит. Просто отходит к окну, садится на подоконник и утыкается в телефон — мол, я тут, но вас не слышу.

Катя берёт мою руку в свои, смотрит внимательно.

— Рассказывай, — говорит она.

— А что рассказывать? Упала. Ногу сломала. Теперь вот лежу.

— В этом может быть задействована эта сучка — Милана?

— Я не знаю. — Пожимаю плечами. — Но сейчас не до неё. Пусть пока живёт.

Катя хочет что-то сказать, но в этот момент дверь открывается, и входит врач. Высокий, чуть сутулый мужчина лет пятидесяти пяти, с аккуратной сединой на висках и усталым, но внимательным взглядом. На нём очки в тонкой металлической оправе, через которые он смотрит на мир с лёгким прищуром. Белый халат сидит на нём идеально, нагрудный карман заполнен разноцветными ручками и маленьким фонариком. В руках он держит папку с документами, и когда он входит, в палате сразу становится как-то… серьёзнее, что ли.

— Здравствуйте, — говорит он, кивая Кате и подходя к моей кровати. — Я Сергей Иванович, заведующий отделением. Как самочувствие?

— Нормально, — отвечаю я.

Он встаёт рядом с изголовьем кровати и открывает папку.

— Операция прошла успешно. Перелом был сложный, со смещением, кости голеностопа раздроблены, связки порваны. Мы собрали всё, что могли, поставили пластины, зафиксировали. Восстановление будет долгим.

— Я смогу ходить? — спрашиваю я.

— Ходить — да. Обязательно. Но… — он делает паузу, внимательно глядя на меня, — профессионально танцевать вы больше не сможете. Никогда. Нога не выдержит таких нагрузок.

Дальше я не сводила глаз с врача и видела, как шевелятся его губы, как он продолжает что-то мне объяснять, но смысл сказанного уже не доходил до сознания. «Профессионально танцевать вы больше не сможете. Никогда».

Катя рядом всхлипнула. Я почувствовала, как её рука вцепилась в мою, сжала до боли, будто она пыталась удержать меня здесь, в этой реальности, не дать провалиться в ту чёрную дыру, которая разверзлась где-то внутри.

Сергей Иванович глядел на меня с особым выражением, какое бывает у врачей, когда они сообщают плохие новости — сочувствие пополам с профессиональной отстранённостью. Он уже привык, он каждый день говорит такие фразы. А для меня они прозвучали впервые и, наверное, в последний раз так, чтобы ранить.

— Восстановление будет долгим, — добавил он, словно это могло что-то изменить. — Ходить вы будете, бегать — возможно. Но нагрузки, которые требуются в балете…

— Я поняла, — перебила я. Слышала свой голос будто со стороны. Так говорят люди, которым уже всё равно. — Спасибо.

Врач кивнул, зачем-то поправил очки и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Катя смотрела на меня, не отпуская руки. Глаза у неё были красные, но она держалась.

— Ада… — начала она.

— Не надо, — попросила я.

Коля стоял у окна, спиной к нам. Взгляд был устремлён в окно, и я чувствовала, как ему тяжело. По тому, как он стоял, будто нёс на плечах весь мир. Руки спрятаны в карманы, плечи напряжены. Он не оборачивался.

Потом он резко развернулся, подошёл к кровати и сел с другой стороны, взяв мою свободную руку.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он. — Есть другие театры, другие сцены. Можно преподавать, можно ставить. Ты не обязана танцевать, чтобы быть в балете.

— Я не хочу преподавать, — ответила я тихо. — Я хочу танцевать.

Он замолчал. Потому что возразить было нечего.

Я потеряла счёт времени. Уставилась в пространство перед собой и не могла поверить, что это происходит со мной. Всё вокруг — гипс, больничные стены — казалось чужим, ненастоящим, будто я смотрела кино про кого-то другого. Друзья говорили со мной, старались отвлечь, но я слышала их будто из другой комнаты. Словно отделилась от себя и смотрела на всё со стороны. А за окном уже зажигались первые вечерние огни. Не заметила, как провалилась в сон.

Утро пришло в палату вместе с серым светом за окном. За стеклом моросил дождь. Я почти не спала, только несколько часов вечером, а потом до утра пялилась в потолок.

Перебирала в голове слова врача, которые въелись в память, как клеймо: «Профессионально танцевать вы больше не сможете. Никогда». Эта фраза звучала снова и снова, и я никак не могла заставить её замолчать.

Коля уехал рано утром. Сказал, что нужно забрать какие-то документы, решить вопросы, но я видела в его глазах, что он просто не знает, как быть рядом, когда ничего нельзя исправить. Он поцеловал меня в лоб, пообещал вернуться через пару часов и ушёл.

Катя спит на раскладушке в углу, укрытая своим пальто. Она не хотела уезжать, сказала, что посидит до вечера, а там видно будет. Спит она беспокойно, ворочается, что-то бормочет во сне. Я смотрю на неё и думаю о том, как мне повезло с подругой. И как мне не повезло во всём остальном.

Скрип двери заставляет меня вздрогнуть.

Я поворачиваю голову и замираю.

На пороге стоит Арсений. Он выглядит разбитым и потерянным почти так же, как я себя чувствую. В руках держит букет, от которого невозможно отвести взгляд. Белые розы в крафтовой бумаге, просто, но с таким вкусом, что сразу ясно — выбирал не он. Но цветы великолепны, свежие, и от них пахнет так, что на секунду забываешь, кто их принёс.

— Ада, — говорит он сдавленно. — Можно?

Перевожу взгляд на дверь и не верю своим глазам.

Он делает шаг в палату, оглядывается на спящую Катю, потом снова на меня.

— Я на минуту. Просто… просто хотел увидеть тебя.

— Зачем?

Он подходит ближе, кладёт цветы на тумбочку рядом с графином.

— Я узнал о том, что случилось. — Он садится на стул, который ещё недавно занимал Коля. — Это ужасно, Ада. Я не знал… я не мог представить, что она способна на такое.

— Она?

— Милана. — Он вглядывается в меня с мольбой в глазах. — Я знаю, это она. Я её знаю, она говорила… она ненавидит тебя. Я не думал, что дойдёт до такого.

Разглядываю его. Лицо красивое, даже сейчас, даже после всего. Измученное, да. И цветы. Конечно, цветы. Белые, дорогие, красивые. Словно этими розами можно что-то исправить.

— Зачем ты пришёл, Арсений?

Он делает глубокий вдох, будто собирается с силами.