— Ада… — начинает Лика.

— А ты вообще молчи. — Перевожу взгляд на неё. — Ты хотела знать, что делать? Я скажу. Проваливай. Прямо сейчас. И не возвращайся, пока не узнаешь, от кого ребёнок. Хотя даже после этого не возвращайся без его разрешения. — Киваю в сторону спальни.

— Куда я пойду? — Голос дрожит. — У меня же ничего нет.

— А где ты жила эти дни?

— Меня приютила подруга, но у них двушка и трое детей. Я там всем мешаюсь.

— А это моя проблема? — Скрещиваю руки на груди. — Ты не думала об этом, когда ложилась под него?

Лика смотрит на меня. В глазах у неё слёзы, но я не чувствую жалости. Совсем.

Арс с изумлением смотрит на меня.

— Ты изменилась, Ада, — говорит наконец. — Раньше ты бы плакала и билась в истерике.

— Раньше я была дурой. — Смотрю ему в глаза. — Теперь поумнела.

— Поумнела? — Он усмехается. — Это адвокатишка твой так на тебя влияет?

— А даже если он? — Пожимаю плечами. — Это моё дело.

Он замолкает. Смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Идём, — дёргает Лику.

Она встаёт, идёт за ним. У порога оборачивается.

— Ада… прости меня.

Я смотрю на неё — на заплаканное лицо, на живот, где сейчас растёт новая жизнь. Жизнь, которая навсегда свяжет нас всех.

— Уйди, — говорю тихо. — Просто уйди.

Слышу, как хлопает входная дверь, потом — звук мотора. Уехали.

Стою посреди кухни одна. Всё.

Только что здесь орали и плакали, а теперь ни звука. Даже холодильник не гудит, выключился, зараза. Только в ушах звон, как после концерта.

Теперь можно расслабиться. Я это сделала. Я сказала им уйти. И они ушли.

Поворачиваюсь к столу. Надо убрать. Руки сами тянутся к осколкам. Начинаю собирать крупные осколки в руку. Один больно впивается в палец, но я даже не вскрикиваю. Только замираю на секунду, наблюдаю, как из пореза выступает кровь. Красная капля падает на пол.

Почему-то думаю: это последняя боль, которую они мне сегодня причинили. Последняя капля. Больше я не дам себя в обиду. Ни ему, ни ей, никому.

Заматываю палец салфеткой, бумага быстро пропитывается красным. Продолжаю собирать осколки, но теперь более осторожно. Метла где-то в кладовке, но лень идти. Соберу руками, потом вымою пол. Пусть. Хоть какое-то занятие, чтобы не сойти с ума от того, что только что произошло.

Из спальни доносится кашель. Папа проснулся.

Быстро выбрасываю осколки в мусорку. Вытираю руки о джинсы и иду к нему.

В комнате полумрак. Ночник на тумбочке даёт жёлтый свет. Папа лежит на спине, смотрит в потолок. Услышав мои шаги, поворачивает голову.

— Ушли? — спрашивает тихо.

— Ушли.

Стою в дверях.

— Пап, — говорю. — Можно я… можно я лягу с тобой? Как в детстве?

— Иди сюда, дочка.

Ложусь рядом с ним прямо в одежде на край кровати, прижимаюсь к его плечу.

— Помнишь, — шепчет он, — ты маленькая всегда прибегала, когда страшно было. Гроза или кошмар приснится.

— Помню. — Закрываю глаза. — Ты меня всегда гладил по голове и говорил, что всё будет хорошо.

— И сейчас будет. — Его рука ложится мне на макушку. Пальцы тяжёлые, тёплые. — Ты сильная. Я всегда знал.

— Я не сильная, пап. Я просто устала бояться.

— Это и есть сила. — Гладит меня по голове. — Когда перестаёшь бояться.

— Пап, — говорю тихо. — А ты будешь с ней разводиться?

— Буду. — В голосе нет сомнения. — Как только встану на ноги.

— А если ребёнок твой?

— Всё равно. — Он качает головой. — Я понял, что такого предательства я ей не прощу.

Совсем не хочется разговаривать. Слышно только его дыхание и стук моего сердца.

— Ты не виноват. Ни в чём не виноват.

Он вздыхает.

— Виноват. Знал ведь, что она что-то скрывает… но не хотел до последнего в это верить.

— Пап, перестань. Ты просто хотел, чтобы у нас была счастливая семья.

— Но я знаю, Ада, ты со всем справишься.

— Откуда?

— Оттуда. — Он усмехается. — Я твой отец. Я всё про тебя знаю.

Улыбаюсь в темноте.

— Я люблю тебя, пап.

— И я тебя, дочка.

Закрываю глаза. Слушаю его дыхание. За окном снег всё так же стучит в стекло, где-то далеко шуршат шины по мокрому асфальту. А здесь — тихо. Спокойно. Я дома. И время идёт. И жизнь, кажется, действительно продолжается.

— Спи, — шепчет он. — Завтра новый день.

— Спокойной ночи, пап.

— Спокойной ночи.

Проваливаюсь в тяжёлый, глубокий сон без сноведений. Впервые за долгое время мне спокойно. И я точно знаю: что бы ещё ни случилось завтра — я справлюсь.

Следующие четыре дня проходят как в тумане.

Я встаю рано, варю папе бульон, проверяю давление, меняю воду в графине. Он практически всё время спит. Врачи сказали, так и надо, организм восстанавливается. Когда просыпается, мы разговариваем. Обо всём подряд. О том, как надоела эта зима. О том, что весной надо перекрыть крышу. О том, что я в детстве боялась грозы и прибегала к ним в кровать.

— Ты тогда маленькая была, — улыбается папа. — Залезешь между нами и сразу засыпаешь. А мы с мамой лежим и боялись дышать, чтобы не разбудить.

— Я помню, — киваю.

Молчим. Хорошее молчание. Доброе. Каждый вспоминает тёплые моменты из прошлого.

Вечером, когда папа засыпает, я сижу на кухне и думаю о маме. Что бы она сказала, увидев всё это? Она всегда была мудрее меня. Терпеливее. Однажды я спросила: «Мам, а ты никогда не хотела всё бросить? Уйти? Начать заново?» Она засмеялась: «Каждый день. Но потом смотрю на твоего отца и понимаю: никуда я от него не денусь».

Я тогда не поняла. Теперь кажется, начинаю понимать.

Каждый день у меня репетиции.

Мария Витальевна встречает меня тяжёлым взглядом, но молчит. Я танцую через силу, через боль, через не могу. Пуанты будто чужие. Нога не слушается в арабеске, корпус заваливается. Костя ловит меня в поддержках раньше, чем я успеваю потерять равновесие. Я чувствую его руки, слышу, как он шепчет: «Давай, Ада, ещё немного». А хочется просто лечь на пол и не вставать. Мой партнёр поддерживает и подбадривает, как может, но я вижу в его глазах жалость. Ненавижу жалость.

Милана тоже на месте. Не упускает момента сказать мне что-нибудь язвительное.

— Соколова, ты в зеркало на себя давно смотрела? — шипит она, проходя мимо. — На сцену страшно выпускать.

Я не обращаю внимания. Нет сил.

— Ты как вообще? — спрашивает Костя в перерыве. — Держишься?

— Держусь. Папе лучше.

— А сама?

— А что я? — пожимаю плечами. — Живу.

Он смотрит сомневаясь, но не лезет. За это я ему благодарна.

Как только репетиция заканчивается, я пулей лечу к отцу.

Дома папа просыпается, я кормлю его ужином, даю таблетки по назначению. Потом мою посуду. Телефон оживает.

Сообщение от Кати: «Ты как? Я волнуюсь. Если надо — приеду».

Я: «Всё нормально. Правда. Папа идёт на поправку. Я на репетиции езжу».

Катя: «А Арсений? Лика?»

Я: «Молчат. И слава богу».

Катя: «Ты это… не замыкайся. Если что, я рядом».

Я: «Знаю. Спасибо».

Смотрю на экран. Тёплые слова. Надо будет позвонить ей завтра.

В субботу выхожу во двор подышать воздухом. Одна из немногих суббот, когда нет спектаклей. У меня полноценный выходной. Снег всё идёт. Крупные хлопья, медленные, летят как в замедленной съёмке. Сажусь на крыльцо, смотрю, как они падают на землю, на деревья, на мои ресницы.

И вдруг я слышу шаги слева, там, где калитка.

Я поворачиваю голову.

У калитки стоит Коля.

— Можно? — спрашивает тихо.

— Откуда ты знаешь, где я?

— Катя сказала. — Он делает шаг ко мне. — И ещё сказала, что тебе сейчас нужно поддержать.

— Ну тогда присаживайся, — говорю.

Он подходит, садится рядом на ступеньку.

— Как папа?

— Лучше. Врачи сказали, кризис миновал. Ещё неделя покоя — и можно будет расслабиться.

— А ты?

— А что я? — пожимаю плечами. — Я держусь.