Там та же серая рожа с синяками под глазами.

— Ты вообще знаешь, чего хочешь? — спрашиваю у отражения.

Оно молчит.

И я молчу. Потому что ответа нет.

Чтобы хоть как-то поддержать папу, решила приготовить ужин. Он вернётся с работы разбитым, а тут горячее, домашнее. Открыла холодильник, порылась в шкафах, что есть, из того и будем готовить.

На кухне колдую час. Мою, чищу, режу, варю. Пюре получается идеальное — воздушное, с кусочком сливочного масла. Солёную красную рыбу выкладываю на тарелку, украшаю укропом. Маринованные огурцы кладу в пиалу, рядом чёрный хлеб ломтиками.

Я смотрю на часы. Семь часов, сейчас он придёт.

Через некоторое время слышу, как ключ поворачивается в замке, как дверь открывается и закрывается. Тяжёлые шаги в прихожей. Пауза, видимо, заметил мои сапоги. Потом шаги на кухню.

Папа останавливается в дверях. Смотрит на стол. На меня.

— Это… ты?

— Я, — киваю. — Садись. Остынет ведь.

— Ты будешь? — кивает он на мою тарелку.

Я качаю головой:

— Не могу. Аппетита нет совсем.

Он смотрит с тревогой, но не настаивает. Ест сам, а я просто сижу рядом. Спустя несколько минут тишины он вдруг говорит.

— Ты её видела, — говорит он больше утверждая, чем спрашивая.

Киваю.

Папа достаёт из кармана пальто пачку сигарет. Красная, дешёвая, «Прима». Я таких лет десять не видела.

— Ты же бросил, — говорю.

— Бросил, — кивает. — Сегодня снова начал.

Закуривает прямо на кухне. Мама бы убила. Она ненавидела запах табака. Папа при ней всегда курил только на улице, даже зимой.

Я сижу напротив. Молчим. Он курит, я смотрю, как сизый дым ползёт к вытяжке.

— Собрала вещи, значит, — говорит наконец. — Я сказал. Она безропотно взяла и ушла. Даже не извинилась.

— Я встретила её в дверях.

— Знаю. Она сказала, что ты пришла.

— И что мы говорили?

Папа пожимает плечами.

— Позвонила мне, говорит: «Я ухожу, Ада пришла, ключи на тумбочке». И всё. Как будто в магазин собралась.

Достаёт из шкафчика коньяк. «Арарат», папа его любит, но пьёт только по праздникам. Сейчас не праздник. Наливает в две чайные чашки мне и себе. Плеснул щедро, на два пальца.

— Пей, — говорит. — Легче станет.

Пью. Коньяк обжигает горло, растекается теплом в груди. Легче не становится. Становится только горячее.

— Я ведь знал, — вдруг говорит папа. Смотрит в окно, на снег. — Знал, что она не любит меня по-настоящему. Думал, привыкнет. Притрётся. Возраст, разница… Я же не мальчик, понимал, что ей со мной не шоколад.

— Пап…

— Подожди. — Он поднимает руку. — Дай скажу. Я думал: ну и что, что не любит? Зато заботится, зато рядом, зато не один. А любовь… любовь у меня уже была. С твоей мамой. Больше такой не будет, я знал.

Затягивается. Выдыхает дым в сторону окна.

— А оказалось, что без любви — это просто… существование. Рядом. Пустота.

Я смотрю на его руки. Скрюченные артритом пальцы сжимают чашку. Они дрожат. Не от болезни — от всего.

— Ты не виноват, — говорю.

— Виноват, — качает головой. — Я привёл её в дом. Я поверил. Я тебя не уберёг.

— Перестань.

— Не перестану. — Он поворачивается ко мне, и глаза у него печальные. Страшно печальные. — Я твой отец. Я должен был видеть. Должен был заметить, что она на твоего мужа смотрит не так. Должен был…

— Пап, хватит! — Я стучу чашкой по столу. Коньяк выплёскивается. — Ты не виноват! Это они виноваты. Оба. А ты… ты просто жил. Имел право.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

— Ладно. Давай не будем. Не помогает.

Мы сидим долго. Молчим. Пьём коньяк. Смотрим на снег, молчим, говорим, снова молчим. За окном уже темно. В голове пустота. Хорошая такая, ватная.

— Ты у меня останешься? — спрашивает папа.

— Нет. Домой поеду. Там Катя ждёт.

— Звони, если что.

— Позвоню.

Я встаю, надеваю пуховик. Папа подходит, обнимает меня. Крепко, по-медвежьи, как в детстве. От него пахнет табаком и коньяком и ещё чем-то родным, папиным, что не передать словами.

— Ты у меня сильная, — говорит в макушку. — Помни.

Киваю, всё ещё уткнувшись в его свитер.

Выхожу на улицу. Снег всё валит. В кармане вибрирует телефон. Коля.

— Ариадна, — без приветствия, как всегда. — Извините, что поздно. Можете подъехать сейчас? Обстоятельства изменились.

— Что случилось?

— На месте расскажу. Это важно. По Арсению.

Смотрю на часы. Десять вечера. Коньяк делает своё дело, мысли плывут.

— Еду.

Офис Коли светится в темноте единственным окном на двенадцатом этаже. Охрана внизу кивает, видимо, Коля их предупредил. Лифт, коридор, дверь с табличкой «Николай Сергеевич Ветров, адвокат».

Вхожу. Коля сидит за столом. Костюм, галстук, безупречная осанка. Великолепен, как и при первой нашей встрече.

— Проходите, — кивает на стул. — Присаживайтесь.

Сажусь. Он разворачивает бумаги, и следующие полтора часа мы работаем. Жёстко, сухо, по факту. Он показывает встречный иск Арсения, оказывается, тот требует признать квартиру своей личной собственностью, утверждает, что я вкладывалась неравномерно, прикладывает какие-то выписки.

— Чушь, — комментирует Коля. — Но красивая чушь. Придётся доказывать. У вас есть документы о ваших доходах за последние три года?

— Да, я собирала.

— Отлично. Ещё нужны квитанции об оплате коммуналки, чеки на ремонт, всё, где есть ваши траты.

Я киваю, записываю в телефон. В какой-то момент желудок издаёт предательский звук. Громкий, урчащий. Я краснею.

Коля поднимает бровь.

— Вы когда ели последний раз?

— Утром. Кофе пила.

— А сейчас вечер.

Пожимаю плечами. Он смотрит на меня пару секунд, потом откладывает ручку.

— Всё. На сегодня хватит.

— Но мы ещё не закончили…

— Закончили. — Он встаёт, снимает пиджак со спинки кресла. — Пойдёмте.

— Куда?

— Есть. Я тоже сегодня только кофе пил. А работать с пустыми желудками — преступление против мозга.

— Коля, я не хочу…

— Ариадна. — Он смотрит серьёзно. — Это не свидание. Это голодный адвокат с клиентом обсуждают стратегию защиты за ужином. Всё чинно и официально. Идёт?

Усмехаюсь.

— Идёт.

Ресторан оказывается маленьким итальянским местечком в двух шагах от офиса. Красный кирпич, свечи в бутылках, пахнет чесноком и базиликом. Коля заказывает пасту и красное вино. Я просто киваю. Он выбирает, я доверяю. Мне абсолютно всё равно.

Пока ждём, он раскладывает салфетку у себя на коленях и вдруг говорит:

— Знаете, почему я вообще начал заниматься бракоразводными делами? И такими… грязными историями, как ваша?

— Нет.

— Потому что сам через это прошёл. — Он смотрит на огонёк свечи. — Четыре года назад. Жена ушла к моему лучшему другу.

Я молчу. Не знаю, что сказать.

— Двенадцать лет брака, — продолжает он ровно. — Двое детей. Я думал, у нас всё хорошо. Ну, бытовые сложности, усталость, дети мелкие — обычная история. А она просто собрала вещи и ушла. Пока я был в командировке. Оставила записку: «Прости. Ты слишком правильный. Слишком предсказуемый. С ним интереснее».

— Коля…

— Я тогда чуть с ума не сошёл. — Он усмехается, но глаза остаются холодными. — Думал, это я виноват. Недостаточно старался. Надо было больше зарабатывать, чаще удивлять, быть спонтаннее. А потом понял: дело не во мне. Дело в них. В людях, которые предают. Они всегда найдут оправдание. Им всегда будет «чего-то не хватать».

Приносят пасту. Он сразу начинает есть. Я смотрю на его руки. Длинные пальцы, аккуратные, сильные. И ловлю себя на мысли, что не помню, когда в последний раз обращала внимание на мужские руки.

— Поэтому я теперь занимаюсь только такими делами, — говорит он. — Измены, раздел имущества, брачные договоры. Вытрясаю из изменщиков всё по максимуму. Каждую копейку, каждый квадратный метр, каждую моральную компенсацию. Это… терапия.