— Помогает?

— Помогает, — кивает. — Когда вижу в суде морду очередного козла, который думал, что ему всё сойдёт с рук, и понимаю, что сейчас он останется без квартиры, без денег, без репутации — да, помогает. Очень.

— А дети? — спрашиваю тихо. — Вы их видите?

— Вижу. По выходным. Она не запрещает. Ей дети не особо нужны, ей нужен он. А ему — её квартира и машина. — Он отпивает вино. — Так что я теперь дважды в неделю идеальный папа, а в остальное время — адвокат, который ненавидит изменщиков. Скучно, но честно.

— Это не скучно, — говорю. — Это… по-человечески.

Он смотрит на меня. Долго. Очень долго.

— Знаете, Ариадна, — говорит тихо. — Вы первая за четыре года, кто это понял.

Мы сидим, пьём вино, говорим. О его детях, о моём папе, о театре, о Питере. Обо всём. И ни о чём. И это странно: чувствовать себя почти нормально рядом с почти незнакомым человеком.

В какой-то момент я ловлю его взгляд. Он смотрит на меня. И на секунду — всего на секунду — его глаза опускаются на мои губы.

Я замираю.

Он отводит взгляд.

— Ещё вина? — спрашивает ровно.

— Нет, спасибо. Мне завтра на репетицию.

— Тогда, наверное, пора.

Он расплачивается. Мы идём к такси. Открывает дверь, я сажусь.

— Я провожу вас. Очень поздно. Мало ли что.

В машине тихо. Мы почти не говорим. Только иногда короткие фразы, пустые, ничего не значащие. И странно: это молчание не давит. Наоборот — в нём спокойно.

Машина останавливается у моего дома, где мы живём с Катей.

— Приехали, — говорит Коля, открывая мне дверь. Я выхожу из машины. — Вы только аккуратнее там. Поздно уже.

— Я взрослая девочка.

— Знаю. Но всё равно. — Он смотрит на меня. Долго. — Ариадна… спасибо вам.

— За что?

— За сегодня. За то, что согласились на ужин. За то, что… есть с кем поговорить.

— Взаимно, — улыбаюсь. — Спокойной ночи, Коля.

— Спокойной ночи.

Иду к подъезду. Он ждёт, пока я дойду. Машу рукой, он садится в машину, и она трогается с места.

Я стою у двери, роюсь в сумке в поисках ключей. Снегопад прекратился, тихо, звёздно. Холодно, но приятно. В голове почему-то его глаза. Его улыбка.

— Ада.

Голос из темноты.

Я замираю. Медленно поворачиваю голову.

Из-за угла дома, из тени, где стоят мусорные баки, выходит Арсений.

Он без шапки. Пальто расстёгнуто, хотя мороз под минус десять. Лицо белое, губы синие, руки без перчаток сжимают замёрзший букет. Белые розы. Мои любимые.

Раньше бы сердце дрогнуло. Раньше бы я бросилась к нему, отогревать, спасать от простуды, тащить в тепло, поить чаем, укрывать пледом. Раньше.

Сейчас я вижу только очередной спектакль. В котором мне отведена роль дуры.

— Ты… — выдыхаю. — Ты что здесь делаешь?

— Жду тебя. — Голос хриплый, простуженный, Арс кашляет. — Три часа уже. Я звонил. Ты не брала.

— Я была занята.

— Я видел. — Он кивает в сторону, куда уехал Коля. В его глазах вспыхивает что-то нехорошее. — Кто это?

— Не твоё дело.

— Как это не моё? — Он делает шаг ко мне. Один. Второй. Я отступаю назад, упираюсь спиной в дверь подъезда. — Ты моя жена. Я имею право знать, с кем ты шляешься по ночам.

— Скоро буду бывшей женой. И вообще, почему я должна перед тобой отчитываться?

Он пропускает это мимо ушей. Смотрит на меня в упор, и я вижу, как в нём закипает злость. Знакомое выражение. Я видела его несколько раз. Последний — тогда в машине.

— Ты спала с ним? — Голос тихий, вкрадчивый. Опасный.

— Что? Ты в своём уме? Это мой адвокат.

— Я спрашиваю: ты уже раздвинула ноги перед этим своим адвокатом? Или пока только строишь глазки?

У меня внутри всё обрывается. Вот он. Настоящий Арсений. Не тот, который приносит цветы и просит прощения, глядя преданными глазами. А тот, который бьёт словами, потому что знает — попадает точно в цель. Потому что сам эти раны на мне и оставлял и теперь знает каждое больное место.

— Ты охренел? — тихо спрашиваю.

— Я охренел? — Он усмехается, но в глазах — ни капли веселья. — Это я охренел? Я тут стою три часа на морозе, хочу поговорить, а моя жена из тачки адвоката вылезает ночью!

— Во-первых, не твоя. Во-вторых, мы работали.

— Работали? — Он делает ещё шаг. Я вжимаюсь в дверь. — Ночью? В ресторане? Он тебя кормил, да? Поил? Говорил, какая ты несчастная и какая я скотина?

— Именно это он и говорил. — Злость придаёт мне сил. — Потому что это правда. Ты скотина, Арсений. И все это видят. Как только я раньше этого не замечала?

Он замирает. Смотрит так, будто я его ударила.

— Ты не имеешь права… — начинает.

— Я не имею права? — перебиваю. Голос срывается на крик, но мне уже всё равно. — Это я не имею права? Ты мне изменял. Сначала с Миланой. Потом с Ликой. И кто знает, сколько их было между ними? Ты врёшь мне с самого начала, манипулируешь, убеждаешь, что у меня «проблемы с психикой», когда я пытаюсь докопаться до правды. И после этого ты смеешь спрашивать, с кем я провожу время?

Он молчит. Но молчит как-то нехорошо. Смотрит исподлобья, и я вижу — внутри у него всё кипит.

— Милана была ошибкой, — цедит сквозь зубы. — Я же объяснял. Она сама…

— Сама залезла к тебе в постель? Сама разделась? Сама трахалась с тобой, пока я в Японии работала? — Я почти кричу. Где-то на верхних этажах зажигается свет, кто-то выглядывает из окна, но мне плевать. — Хватит врать! Хватит делать из меня идиотку!

— Не кричи.

— Не указывай мне!

Он швыряет букет. Розы падают в снег. Я смотрю на его руки и вдруг понимаю: мне страшно. По-настоящему страшно. Потому что я знаю этого человека. Знаю, на что он способен, когда теряет контроль.

— Ты боишься меня? — тихо спрашивает он, замечая мой взгляд.

Молчу.

— Правильно. — Он усмехается. — Иногда полезно бояться. Чтобы глупостей не делать.

— Это угроза?

— Это совет. — Он подходит ближе. Совсем близко. — Ты моя жена, Ада. И пока я не поставлю подпись на бумажках, ты будешь делать то, что я скажу.

— Ты с ума сошёл.

— Я? — Он вдруг улыбается. Ласково, почти нежно. — Я просто хочу, чтобы ты поняла: никто тебя не спасёт. Ни твой папочка, ни адвокат этот хренов. Ты моя. Всегда была моей. И всегда будешь.

— Не дождёшься.

Он берёт меня за запястья. Пальцы сжимают больно.

— Смотри на меня, — шипит. — Смотри, когда я с тобой разговариваю.

И тогда я делаю то, чего он не ожидает.

Резко дёргаюсь вперёд, всем телом, будто хочу ударить его головой в лицо. Он инстинктивно отпускает руки, отшатывается. А я толкаю его в грудь. Изо всех сил, какие только есть.

Он не падает, но отступает на шаг. Этого достаточно.

— Не смей меня трогать! — Голос срывается на визг. — Никогда больше не смей меня трогать! Ты понял?!

Он смотрит на меня. Долго. Потом поднимает руки.

— Тише, тише, — говорит примирительно. — Я погорячился. Прости. Просто ревность. Ты же знаешь, я люблю тебя. До безумия люблю.

— Это не любовь. Это… — я задыхаюсь. — Это психушка какая-то.

— Нет. — Он качает головой. — Это просто мы. Мы всегда так жили. Ты скандалишь, я злюсь, потом миримся. И всё хорошо.

— Мне не было хорошо. Никогда.

Он смотрит с недоумением. Будто я говорю на незнакомом языке. Будто он правда не понимает, о чём я.

— Что?

— Мне никогда не было хорошо, Арсений. Я боялась тебя. Боялась сказать лишнее, боялась не так посмотреть, боялась, что ты опять устроишь скандал. Я жила в клетке. А ты называл это любовью.

— Ты врёшь.

— Нет. — Я достаю ключи, трясущимися руками пытаюсь открыть подъезд. — Всё, что ты говорил — была ложь. Про Милану. Про Лику. Про нас. Я устала.

— Ада…

Дверь открывается. Я делаю шаг внутрь.

— Не подходи ко мне больше. — Голос звучит твёрже, чем я себя чувствую. — Никогда. Иначе я заявление в полицию напишу. За угрозы.

— Какие угрозы? Я ничего…