— А ты можешь так? — спросила Катя. — Через суд запросить?

— Могу. — Коля пожал плечами. — Но зачем, если можно договориться по-хорошему? Главное, что результат есть.

— Выставка через неделю, — сказала Катя. — Всё готово, Лёха уже договорился.

— Через неделю, — повторила я.

Неделя. Семь дней. А потом эти фотографии увидят люди. И Милана, которая резала моё платье, и Арсений, который трахал всё, что движется, и Лика, которая делала вид, что не понимает, что творит. Они увидят. Узнают. И больше никто не сможет сделать вид, что ничего не было.

В палату заглянула медсестра.

— Приёмное время закончилось, — сказала она. — Всем пора.

Катя вздохнула, поднялась.

— Ладно, пошли, — сказала она Лёхе. — Ада, не скучай.

— Не буду.

Коля встал, поправил одеяло.

— Я завтра приду.

— Приходи.

Они ушли. Дверь закрылась, и в палате стало тихо. Я перебирала в голове названия, которые придумала сегодня. «Запах чужого парфюма». «Ночные маршруты». «Точка невозврата».

Через неделю всё это увидят другие. И тогда, наверное, я смогу дышать спокойно. Или не смогу — но уже неважно. Главное, что это закончится. Месть — не то слово. Слишком громкое. Просто правда, которую прятали так долго, что она стала взрывоопасной.

Сделала глубокий вдох. Неделя. Семь дней, чтобы подготовиться. Семь дней, чтобы окончательно решить, хочу ли я этого. Но я уже знала ответ. Хочу. И не отступлю.

Галерея «Фокус» встретила меня запахом свежей краски и дорогого вина. Я не была здесь с той самой выставки, где познакомилась с Арсением. Тогда мне казалось, что судьба сделала мне подарок. Такой мужчина. Такая встреча. Теперь я знала: судьба просто поиздевалась надо мной. Просторный зал с высокими потолками, белые стены, идеальный свет. Всё выглядело так же, как четыре года назад. Даже кресла в углу стояли те же, тяжёлые, с бардовой обивкой. Только тогда я сидела в них с бокалом шампанского, счастливая и ничего не подозревающая. А теперь шла на костылях.

Коля вёл меня под руку, поддерживая, чтобы я не споткнулась. Лёха ждал внутри у входа. Он нервничал. Я видела это по тому, как он крутил головой, поправлял галстук, который явно надевал не каждый день, и всё время одёргивал пиджак.

— Ну что? — спросила я.

— Всё готово. — Лёша кивнул в сторону зала. — Иди, твоя выставка ждёт.

Катя была внутри. Я видела её через стеклянную дверь, когда мы подходили к галерее: она стояла у центрального стенда, разговаривала с какими-то людьми, жестикулировала, улыбалась. На ней было новое платье, тёмно-синее, с закрытыми плечами. Она редко так наряжалась, и сейчас это смотрелось особенно торжественно. Когда я вошла, она обернулась, и в её глазах зажглось что-то такое… гордость, наверное.

— Ада, — сказала она, подходя. — Ты как?

— Нормально.

— Держись. — Она сжала мою руку и отступила, давая мне пройти.

Фотографии висели в правильном свете. Лёха подготовил всё идеально. Мягкие лампы, которые не давали бликов, тёмный фон, чтобы каждый снимок смотрелся отдельно. Лица и фигуры были обработаны так, что формально никто не мог предъявить претензий. Но те, кто знал меня и Арсения, понимали без слов. Узнавали его спину, его руки, его манеру стоять. Узнавали её волосы, её силуэт.

Я слышала шёпот, чувствовала на себе чужие взгляды. Кто-то разглядывал фотографии, кто-то меня.

— Это же… это же Соколов? — донеслось из угла.

— Тише, — ответил другой голос.

Я узнала говоривших. Они не подошли ко мне. И правильно — что они могли сказать? «Как жизнь?», «Как нога?» или «Извините, мы всё знали, но не говорили тебе»?

Шла медленно, переставляя костыли, останавливалась у каждого снимка. Названия, которые придумала в больнице, уже висели под фотографиями. Я не читала их. Они и так были в голове. Заостряла свой взгляд лишь на тех, кто на этих снимках застыл навсегда.

— Ада, — Коля подошёл сзади, положил руку на плечо. — Ты молодец.

— Ещё не вечер, — ответила я.

Он не спросил, что я имею в виду. И так знал.

Публика собиралась. Я узнавала лица: театральные критики, несколько знакомых балерин, журналистка из городской газеты. Катя позаботилась о том, чтобы нужные люди узнали о выставке. Она разослала приглашения, позвонила знакомым, шепнула кому надо. Театральная тусовка — она как паутина: дёрни за одну ниточку, задрожат все.

Мария Витальевна не пришла. Я ждала её, но, наверное, правильно, что она не появилась. Ей было бы неловко. А вот Костя был здесь. Он стоял у выхода, прислонившись плечом к стене, и разглядывал фотографии. Лицо у него было серьёзное, даже суровое. Он не улыбался, только качал головой, когда переводил взгляд с одного снимка на другой.

— Ада, — сказал он, когда я подошла. — Ты… это… мощно.

— Спасибо, Костя.

— Я не знал, что ты… что у тебя есть это всё.

— Я тоже не знала, — ответила я. — Пока не стало слишком поздно.

Он кивнул, не спрашивая, что я имею в виду. Наверное, тоже знал.

В дальнем конце зала я увидела Лену. Она стояла у снимка с Миланой, не отрывая от него глаз, и лицо у неё было такое, будто она увидела привидение. Я подошла. Костыли стучали по паркету, и она вздрогнула, услышав звук.

— Ты как? — спросила я.

— Я… — Она сглотнула. — Ада, прости меня. За то, что не помогла тогда.

— Ты помогла сейчас. Этого достаточно.

Она посмотрела на меня, хотела что-то добавить, но я не стала слушать. Я и так знала, что она чувствует. Стыд, страх, облегчение. Всё вместе.

Гости переходили от одной фотографии к другой, перешёптывались, кидали на меня быстрые взгляды. Я чувствовала их глаза на себе, но не отводила взгляд. Пусть смотрят. Пусть видят. Теперь я не та, кто опускает глаза.

Лёха подошёл ко мне, взял за руку.

— Всё идёт по плану, — сказал он тихо. — Он должен прийти.

— Должен, — повторила я.

— Не боишься?

— Уже нет.

— Я никогда бы не подумал, что ты решишься показать всем свою боль, — вдруг сказал Лёха. — Честно. Я думал, ты испугаешься в последний момент.

— Я испугалась, — ответила я. — Но потом поняла: если не сейчас, то когда?

Он усмехнулся, покачал головой.

— Ты жёсткая, Ада. Я такого в тебе не видел.

— Я в себе тоже.

В этот момент я заметила, как изменилось лицо Кати. Она смотрела на вход.

— Идёт, — сказала она одними губами.

Я обернулась.

Дверь открылась со стуком. Тяжёлая деревянная створка ударилась о стену, и в проёме показалась фигура. Я услышала его голос раньше, чем увидела лицо.

— Что здесь происходит?

Арсений стоял на пороге. В дорогом пальто, распахнутом на ходу, с перекошенным от ярости лицом. Его взгляд метался по фотографиям, по людям, по мне. Несколько секунд он просто стоял, не двигаясь, будто пытался осознать то, что видит. Потом медленно пошёл вперёд.

Шаги его гулко отдавались в тишине. Гости расступались, кто-то отводил взгляд, кто-то, наоборот, придвигался ближе, чтобы лучше видеть. Воздух в зале стал плотным, тяжёлым. Я слышала своё дыхание.

— Это… это что? — Его голос срывался. — Ада, ты что устроила?

— Выставку, — ответила я спокойно. — Ты же видишь.

Я видела, как его лицо меняется, пока он осматривает стены. Сначала непонимание. Он не верил своим глазам. Потом, когда взгляд зацепился за первый снимок, по лицу скользнула тень осознания. Он шагнул ближе. К той фотографии, где его спина, её волосы, их руки, сплетённые на чужой простыне.

Блики от ламп скользнули по стеклу, и на секунду его лицо отразилось в раме. Я следила за его лицом. Оно менялось медленно, будто он не хотел верить. А потом до него дошло.

— Ты… ты выставила это? — Он повернулся ко мне, голос срывался. — На всеобщее обозрение?

— Да.

— Ты… — Он не договорил. Сглотнул, сжал кулаки, взял себя в руки. — Ада, ты понимаешь, что это частная жизнь? Что я могу подать в суд?