— Хорошо. Буду ждать.

Отключается. Без «до свидания», без «удачи». Деловой какой. И за это я ему благодарна. Слова «всё будет хорошо» сейчас звучали бы как насмешка.

— Я поеду с тобой, — говорит папа, когда я встаю. — Не хочу, чтобы ты там одна с ним была.

— Он на работе. Я быстро. Сама справлюсь.

Папа спорить не стал. Только кивает снова. Он выглядит сломленным. Постарел на десять лет за один час.

На улице зимний воздух врывается в лёгкие, и только тогда я понимаю, что внутри кафе вообще не дышала. Наконец-то можно.

Такси вызываю через приложение. Водитель — мужчина лет пятидесяти, в ушах гарнитура, на панели — иконка Николая Чудотворца. Называю адрес, он кивает, вливается в поток.

— Пробки, — говорит в пространство. — Вечер, сама понимаешь. Ехать будем полчаса минимум.

Киваю. Смотрю в запотевшее окно. Питер. Серые стены, грязный снег, люди в чёрном бегут по переходам. Совсем скоро мне придётся зайти в квартиру, где совсем недавно я так была счастлива.

Только бы не пришёл. Только бы задержался на работе. Дай мне двадцать минут, Господи, просто двадцать минут.

Водитель что-то говорит про погоду, про прошлогодний снегопад. Я соглашаюсь. Не слушаю.

Дом встречает привычной тишиной подъезда. Пахнет чьей-то жареной рыбой. Ну почему всегда этот запах самый въедливый? Терпеть его не могу.

Ключ в замке легко поворачивается. Дверь открывается.

Я стараюсь делать всё быстро. Не думать. Не чувствовать. Забрать документы и уйти.

Скидываю пальто прямо на пол. Пусть валяется, нет времени. Прохожу в кабинет.

Сейф спрятан за репродукцией Кандинского. Арсений говорил, так эстетичнее. Сдвигаю картину в сторону, она на специальных петлях, как дверца.

Набираю код. Дата нашей первой встречи. Двадцать третье марта.

Пальцы дрожат, волнуюсь. Не с первого раза попадаю по нужным цифрам. Но вот он, заветный щелчок. Тяжёлая дверца открывается.

Внутри — ровные стопки документов. Его паспорт, загранпаспорт, диплом МГИМО в твёрдой обложке, договоры с галереями. Мои документы с краю, прижаты прессом в форме балерины. Я сама его купила в сувенирной лавке Большого театра. Милая безделушка.

Выгребаю всё. Свидетельство о браке, договор купли-продажи на квартиру, свидетельство о собственности, где мы оба вписаны. По одной второй. Всё по-честному.

Сканер включается с негромким гудением. Стекло холодное, пальцы оставляют разводы. Начинаю копировать с паспорта.

Световая полоса медленно ползёт. На листе появляется первая страница. Смирнова Ариадна Глебовна. Дата рождения. Место рождения.

И тут я слышу: в замке входной двери поворачивается ключ.

Сердце убегает в пятки. Я смотрю на экран и не могу пошевелиться.

— Ада? — Голос из прихожей. Удивлённый. Радостный, сука. — Ты здесь?

Шаги. Каблуки ботинок стучат по паркету — даже разуваться не стал. Ближе.

— Я думал, ты ещё на гастролях.

Появляется в дверях кабинета. Улыбается. Во все тридцать два зуба. В руках держит портфель из чёрной кожи. Я дарила на прошлый день рождения, выбирала три недели. От радости даже пальто не снял.

Любящий мужчина. Хороший муж. Чудовище в человеческом обличье.

— Я на минуту, — бурчу себе под нос, не поднимая глаза на своего муженька. — Скоро уйду.

— Не спеши. — Скидывает пальто на кресло, портфель ставит на пол. Подходит ближе. — Я как раз хотел с тобой поговорить. Спокойно. Без криков, без этих… — Делает неопределённый жест рукой. — Взрослые же люди.

Взрослые люди, Арсений? Трахнуть мачеху в доме моего отца — это по-взрослому?

Молчу. Сканер выплёвывает очередной лист. Переворачиваю страницу.

— Ариадночка, — он останавливается у меня за спиной. Слишком близко. Слышу его дыхание. — Я знаю, что накосячил. Сильно. Я… я не знаю, что на меня нашло. Это была ошибка. Глупая, непростительная ошибка. Но я не хочу терять тебя.

Если бы ты не хотел терять — не трахал бы её. Простая логика, Арсений. Большого ума не надо.

— Я прошу у тебя прощения, — продолжает он. Голос дрожит. Искусно. Очень театрально. — Честно. Если нужно, я готов на колени встать. Всё, что скажешь. Только дай нам шанс.

Выключаю сканер. Кнопка утопает с мягким щелчком. Медленно, очень медленно собираю распечатанные листы. Вкладываю в прозрачный файлик, потом в плотную картонную папку. Свидетельство, договор, свидетельство о собственности. Застёгиваю пластиковый бегунок.

Только тогда поворачиваюсь.

Он смотрит на меня. Что в глазах, не могу понять. Надежда? Мольба? Просчитанная, отрепетированная вина? Я уже не отличаю.

— Арсений. — На моё удивление говорю абсолютно спокойно. — Я сегодня была у юриста.

Он замирает. Улыбка сползает с его лица медленно.

— У какого ещё юриста?

— У моего. — Поправляю ремень сумки на плече. — Я подала на развод.

Минута молчания. Гул вентиляции. Тиканье часов. Его дыхание.

— Что?.. Ада, ты… из-за Миланы? Дурочка, я же тебя люблю. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Ну ошибся, не рассчитал градус близости с девчонкой. Это преступление?

— Да если бы дело было в одной Милане, — перебиваю. Устала. Господи, как я устала. — И ты это знаешь.

Смотрит на меня. И вдруг его лицо дёргается. Мелкая судорога проходит по скуле. Понял.

— Лика, — выдыхает. Почти беззвучно. — Она… рассказала тебе? Зачем? Что она сказала?

Попался. Даже не спросил, откуда я знаю. Не спросил, что я видела. Сразу — «она рассказала». А я даже имён не назвала.

— То есть, — говорю медленно, растягивая слова, — ты не будешь отрицать? Не скажешь, что у меня «проблемы с психикой» и «клиническая ревность»? Не будешь уверять, что это она всё придумала, а ты просто «по-дружески обнял»?

Молчит. Кадык ходит ходуном.

— Я видела вас, Арсений. В папиной спальне.

Открывает рот. Закрывает. Ни звука.

— Так что не надо мне тут про Милану. — Засовываю папку в сумку. Молния заедает, дёргаю с силой. — И про «дай нам шанс».

Делаю шаг к выходу. Он перехватывает за локоть. Пальцы впиваются сквозь свитер.

— Ада, подумай головой. Ты сейчас на эмоциях, подаёшь на развод. А что ты будешь делать одна? Ты привыкла к определённому уровню жизни. Театр — это мои связи, мои деньги. Ты уверена, что потянешь? Или тебе папа вечно будет помогать? А я… Ты не представляешь, как я жалею…

— О чём ты жалеешь? — Выдёргиваю руку, будто обожглась. — О том, что трахал её? Или о том, что тебя поймали?

Замирает. Лицо белое.

— Ты вообще понимаешь, кого теряешь? Кто ещё будет с такой, как ты? С твоими тараканами, с твоей вечной усталостью, с твоими бесконечными репетициями? Я дал тебе имя, я сделал из тебя женщину. А ты… предаёшь меня за одну ошибку!

— Ты дал тебе имя? Я танцевала главные партии до того, как мы познакомились. Я получила образование, я прошла конкурс в театр, я зарабатывала свои деньги. Сама.

Он открывает рот. Я не даю вставить ни слова.

— Я не просила тебя всё время за меня решать. И женщиной меня сделал не ты. Я ею родилась.

— Я не хотел, чтобы ты узнала, — тихо говорит. — Не так. Я… я собирался сам тебе рассказать. Когда-нибудь.

Усмехаюсь.

— Когда-нибудь. Ну конечно. Я знаю про двух твоих баб. А на самом деле сколько их?

Сумка давит на плечо. В ней — свидетельство о браке, которое скоро станет просто бумажкой. Договор купли-продажи. И паспорт с дурой на фото, которая верила в долго и счастливо.

— Ада. — В спину. — Прости меня.

Останавливаюсь у порога.

— Знаешь, Арсений. Ты всегда умел находить нужные слова. Но сейчас тебе это уже не поможет.

Пауза.

— Все коммуникации — через моего адвоката. Его зовут Николай Сергеевич. Он должен связаться с тобой.

— Ада… Ты не получишь развод так просто. Я не подпишу ни одного документа.

— Посмотрим.

Выхожу в коридор. Подбираю пальто и накидываю на плечи. Дверь придерживаю ладонью, чтобы не хлопнуть в сердцах.