Она стукнула молотком. Бум. Всё. Конец.

***

В коридоре Коля налил мне воды. Я пила маленькими глотками, пытаясь унять дрожь в руках. За дверью суда остался большой отрезок моей жизни. Впереди — новая, но пока ещё неизведанная.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Не знаю, — сказала я. — Как-то странно.

— Ада.

Голос за спиной. Я обернулась.

Арсений стоял один, без адвоката.

— Можно с тобой поговорить? — спросил он.

Коля сделал шаг вперёд, но я остановила его рукой.

— Подожди здесь, — сказала я тихо. — Всё нормально.

Он неохотно кивнул, отошёл к окну, но остался в поле зрения.

— Я в санатории работал с психологом, — начал Арсений. — Диагноз поставили. Пограничное расстройство. И много чего ещё всплыло, что копилось годами.

Слушала, не перебивая.

— Врач сказал, что я тридцать лет бежал от себя. — Он грустно усмехнулся. — Теперь придётся учиться жить заново.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила я.

— Не знаю. Наверное, чтобы ты знала. Не для того, чтобы ты меня простила. Просто чтобы знала. Я ложусь в клинику на реабилитацию. Надолго.

— Арсений…

— Я хочу попробовать стать другим человеком, — сказал он. — И мой первый шаг для этого — отпустить тебя.

Я смотрела на него. Когда-то я любила это лицо, верила этим глазам. Теперь не верила ни одному слову. И мне было всё равно. Он сам разрушил всё, что между нами было.

— Удачи, — это всё, что я смогла сказать.

Он кивнул, развернулся и пошёл к выходу. Коля обнял меня, прижал к себе. Я чувствовала его дыхание, тепло его рук. И вдруг осознала: всё. Документы подписаны. Квартира моя. Мне больше нечего бояться.

***

Вечером мы сидели на кухне. Коля открыл красное сухое вино. На столе стояла тарелка с нарезанным сыром, багет, яблоки. Коля был в спортивном костюме, я — в его рубашке, которая доставала до колен.

— За что пьём? — спросил он.

— За свободу, — сказала я.

— За свободу.

Мы чокнулись. Вино было терпким, чуть горьковатым, согревало изнутри.

— Коля, — сказала я. — Я хочу, чтобы это был последний вечер, когда мы говорим о прошлом.

— Хорошо. — Он налил ещё. — О чём будем говорить?

— О будущем.

Он улыбнулся.

— Я хочу купить дом за городом, — сказал он. — С участком, чтобы ты могла посадить розы. Как у твоей мамы были.

— Откуда ты знаешь про мамины розы?

— Глеб Сергеевич рассказал.

Мне было приятно, что он запомнил. Запомнил и решил, что это важно для меня.

Мы говорили о том, как Коля возьмёт отпуск, когда нога заживёт, и мы уедем к морю. О том, что Катя и Лёха обязательно поженятся, и мы будем свидетелями. О том, что папа наконец бросит курить — я за этим прослежу.

А потом разговор затих. Коля смотрел на меня. В его глазах было столько тепла и уверенности в нас.

— Ада, — сказал он. — Я люблю тебя.

Я замерла, не в силах вымолвить ни слова. Он сказал это так просто, будто это было самое очевидное в мире. Я ждала подвоха. Но его не было. Он смотрел на меня, и я видела только себя, отражённую в его зрачках. Он говорил искренне.

— Ты серьёзно? — спросила я наконец.

— Серьёзнее некуда.

Я не стала отвечать. Просто придвинулась ближе, чувствуя, как его рука обнимает меня, как его сердце бьётся в такт с моим. И подумала: пусть. Пусть это будет началом.

Утро было серым, как почти каждое утро в Питере, но за окном не моросило. Редкое везение для апреля. Я сидела на кухне и пила чай. Нога почти не болела, только иногда ныла на погоду.

Коля стоял у плиты, жарил яичницу. На нём была та самая футболка, которую я подарила ему на день рождения. На ней было написано: «Не разговаривай со мной, пока я не выпью кофе». Коля сначала посмеялся, сказал, что надевать такое в люди не будет, будет носить только дома. И теперь носил. Почти каждое утро.

Я смотрела на него и улыбалась. Глупая футболка. Глупая надпись. Но когда я её видела, мне становилось тепло. Потому что он её надевал. Не из вежливости, не потому, что я просила. Просто потому, что ему нравилось. Или потому, что ему нравилось, как я на неё реагирую.

— Ты чего улыбаешься? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ничего, — ответила я.

Он усмехнулся, выключил плиту, переложил яичницу на тарелку. Мы сели за стол, и я в который раз поразилась, как естественно это выглядит. Мы вдвоём, завтракаем, спорим о том, кто будет мыть посуду.

В дверь позвонили.

— Я открою, — сказал Коля, вставая.

Через минуту он вернулся с отцом. Глеб Сергеевич выглядел хорошо, отдохнувший, гладко выбритый, в тёмно-синем свитере с высоким воротом и домашних пушистых тапочках, которые делали его похожим на расслабленного дачника, заехавшего в город по делам. Смотрелся он в них забавно и по-домашнему мило.

— Здравствуйте, молодые люди, — сказал он. — Не помешал?

— Садись, пап, — сказала я. — Будешь завтракать?

— Я уже позавтракал, — ответил он, но на тарелку всё равно посмотрел. Коля налил чаю.

— Как дела? — спросила я.

— Дела нормально, — сказал отец. — Катя с Лёхой на днях заезжали, навестили меня. Катя сказала, что они через месяц планируют въезжать к нему. Переезжает, значит.

— Она мне звонила, — кивнула я. — Рада за них.

Мы пили чай, болтали о том, о сём. Коля рассказал отцу, что на прошлых выходных забирал детей к себе. Я наконец-то познакомилась с Сонечкой и Мишей.

— И как? — спросил отец, глядя на меня.

— Хорошо, — ответила я. — Соня показала мне свои рисунки, а Миша сначала стеснялся, а потом привык и без умолку рассказывал про своего хомяка.

Мы ещё немного поговорили о детях, о том, как Соня ходит на гимнастику, а Миша боится собак. Потом отец допил чай, поставил кружку на блюдце и спросил:

— А что с Миланой?

— Костя рассказывал, — сказала я. — После той выставки Мария Витальевна её уволила. Официально — за систематические нарушения. На самом деле, чтобы не позорить театр.

— И что с ней теперь? — спросил папа.

— А она теперь в ресторане танцует. На Невском, «Эрмитаж» называется. Слышали, наверное?

Папа кивнул. Кто в Питере не слышал про «Эрмитаж».

— В шоу-балете, — Коля усмехнулся. — Канкан, кордебалет, а может, и стриптиз где-то. Хотела быть примой академического театра, а теперь пляшет между столов.

Я не засмеялась. Но и жалко её не было. Пусть. Она заслужила.

— Хватит о ней, — сказала я.

— Хватит, — согласился отец.

Он вытер губы салфеткой и хитро посмотрел на меня.

— У меня для тебя сюрприз.

— Какой? — удивилась я.

— Поехали, увидишь.

Коля взглянул недоуменно на меня, потом на отца.

— Далеко? — спросил он.

— Нет, в центре. Я подвезу.

— Я могу поехать с вами? — спросил Коля.

— Конечно, — сказал отец.

Мы собрались. Я натянула джинсы, любимый свитер. Коля помог завязать шнурки на кроссовках. Опиралась на трость — лёгкую, чёрную, с удобной ручкой, которую Коля купил в специализированном магазине.

Мы направились к выходу. Отец открыл дверь своего автомобиля. Я села на заднее сиденье, Коля рядом. Отец за руль.

Поехали по набережной. Я смотрела на Неву, серую, тяжёлую, на мосты, на чаек, которые кружили над водой. Город жил своей жизнью, и это успокаивало.

— Мы приехали, — сказал отец через полчаса.

Выглянула в окно. Старое здание в центре, недалеко от Невского. Фасад выкрашен в бледно-жёлтый цвет, лепнина на карнизах, высокие окна. Над входом висела вывеска, которая когда-то была, видимо, яркой, а теперь выцвела: «Детская танцевальная студия».

— Что это? — спросила я.

— Зайди, увидишь, — ответил отец.

Мы вышли из машины. Коля открыл дверь, помог мне подняться по ступенькам. Внутри пахло пылью и старым деревом. Я прошла по коридору, опираясь на трость, и остановилась у двери с табличкой «Танцевальный зал».

Отец открыл дверь.

Я вошла и замерла.