За окном снег. В доме тихо. Только часы тикают на стене.

В комнату заходит Лика. Останавливается в дверях.

Я киваю ей, мол, пойдём. Осторожно кладу папину руку на одеяло, встаю и иду на кухню.

На кухне тепло. Топится камин, пахнет деревом. На столе стоят две чашки с недопитым чаем, тарелка с печеньем, которую папа, видимо, достал для Лики.

Лика садится на лавку у стола, я напротив.

Смотрим друг на друга. Долго. Каждая секунда длится вечность.

— Ты как? — спрашиваю наконец.

— Нормально. — Голос тихий. — Перепугалась просто. Думала, всё. Сердце остановится.

— Спасибо, что вызвала. Что рядом была.

— Не за что. — Она теребит край кофты. — Я же не могла уйти. Он там… на полу… я думала, умру.

— Ты здесь вообще как оказалась? В смысле, зачем пришла?

— За вещами. — Лика смотрит в стол. — Документы свои забрать, шмотки кое-какие. Я звонила на домашний, никто не взял. Думала, он на работе. Думала, его не будет. Думала, зайду на пять минут и уйду. А он был дома.

— И что?

— Мы разговаривали. — Она проводит пальцем по трещине на деревянном столе. — Спокойно так. Я сказала, что ухожу. Что всё понимаю. Что не буду претендовать ни на что. Дом отдам, вещи свои заберу и всё.

— Он что?

— Слушал. Кивал. Сказал, что… что жаль. Что могло бы быть по-другому. — Она поднимает глаза. — Он вообще не злился, Ада. Даже странно. Я думала, будет кричать, выгонит, а он… он как будто уже всё решил. Внутри.

— А потом?

Она молчит. Долго. Очень долго.

Я жду. Смотрю на неё. На её руки, сжимающие край скатерти. На её бледное, осунувшееся лицо с красными глазами. Она облизывает пересохшие губы. Проводит ладонью по лицу, стирает слёзы, но они текут снова.

— Лика, — тихо говорю. — Скажи, что всё-таки произошло. Почему папе стало плохо?

Тишина. Только часы тикают на стене. Только моё сердце колотится гулко.

— Лика? — снова зову.

Она поднимает глаза. В них страх. Глубокий, животный страх, который невозможно сыграть.

Она открывает рот. Закрывает. Сглатывает. Снова открывает.

— Ада, — шепчет.

Я замираю.

Смотрит на меня. Глаза огромные, испуганные.

— Ада, я беременна.

От лица Глеба Сергеевича

Резко выныриваю из сна. Несколько секунд ощущаю полный провал в пространстве. Где я? Не больница — уже легче. Дома. Конечно, я дома.

Пробую сесть, не получается. Голова кружится, в груди давит. Прислоняюсь к подушкам, жду, пока отпустит. Врачи сказали: покой. А какой покой, когда в доме такое творится?

Слышу приглушённые голоса с кухни.

Воспоминания наваливаются тяжёлым одеялом.

Скорая. Фельдшеры. Лика, со своими новостями. Ада, влетевшая в дом белая, как снег за окном.

Снег. Всё ещё идёт.

Поворачиваю голову — рядом никого. Только одеяло смято. Кто-то сидел тут, пока я спал. Наверное, Ада. Моя девочка. Моя сильная, красивая, разбитая девочка.

Что я с тобой сделал, дочка?

Мысль приходит неожиданно и бьёт под дых. Я же сам. Я сам говорил ей: «Не разводись. Все мужики изменяют. Это не повод рушить семью». Я сам защищал этого ублюдка, когда она приходила ко мне с глазами, полными слёз.

— Пап, мне звонит его любовница, — сказала она тогда.

А я ответил: «Успокойся. Он тебя любит. Это просто ошибка».

Господи, каким же идиотом надо быть?

И ведь я не просто так это говорил. Я сам вырос в доме, где терпели всё. Помню, как отец разбил маме губу просто потому, что ужин не понравился. Мне было семь. Я стоял в дверях и смотрел, как она поднимается с пола, вытирает кровь и идёт на кухню. А наутро она вышла с улыбкой, накрасила губы помадой и сказала: «Не смотри, папа просто устал на работе». И ничего. Жили дальше. Я вырос и думал, что так и надо. Что семья — это стиснуть зубы. Что если бьёт — значит, за дело. Что женщина должна быть мудрой и прощать. Чёрт бы побрал эту «мудрость».

Голоса на кухне становятся чуть громче.

Ада и Лика.

Говорят о чём-то, но слов не разобрать. Только интонации — Ада злая, Лика то ли плачет, то ли оправдывается.

Что они там обсуждают? Неужели она ей тоже сказала?

Лика. Смотрю на дверь, за которой она сейчас, и внутри всё переворачивается. Злость. Самое яркое, что я ощущаю. Душит так, что дышать тяжело. Как она могла? В моём доме. С моим зятем. Пока моя дочь была на гастролях. А следом — такая дикая боль, что хоть вой. Столько лет вместе. Столько лет я думал, что мы — семья. Что она — моя опора. Что старость будет тихой и тёплой. А теперь... теперь на неё смотреть не могу. И не знаю, смогу ли когда-нибудь.

Слышу шаги. Кто-то идёт ко мне. Закрываю глаза, притворяюсь спящим. Не готов к разговору. Не готов смотреть ей в глаза.

Ада садится рядом. Берёт мою руку. Сидит молча.

Чувствую, что она плачет. По тому, как вздрагивает её рука. По тому, как она пытается дышать ровно и не может.

— Я не сплю, — говорю негромко.

Она вздрагивает.

— Пап… я думала, ты…

— Знаю. — Открываю глаза. — Ты плачешь?

— Всё нормально.

— Врёшь. — Сжимаю её пальцы. — Я же отец. Всегда чувствую.

— Лика там… на кухне…

— Знаю.

— Она же сказала тебе? — Ада напрягается. — Про… про беременность?

— Да.

Она замирает. Смотрит на меня с ужасом.

— Пап, тебе нельзя волноваться. Врачи сказали…

— Врачи много чего говорят. — Перебиваю. — Я сам решу, что мне можно, а что нет. Ты лучше скажи — ты как?

— Я? — Она усмехается горько. — Я отлично, пап. Просто муж трахался с моей мачехой. Просто она теперь носит от него ребёнка. Просто у меня через неделю суд. Всё замечательно.

— Ада…

— Нет, правда. — Она вытирает слёзы. — Я справлюсь.

— Ты всегда так говоришь. — Смотрю на неё. — С детства. «Я сама, пап, я справлюсь».

Она молчит. Смотрит в окно. Я смотрю на неё и понимаю: сейчас или никогда.

— Ада, — начинаю тихо. — Я должен тебе кое-что сказать. Про нас с тобой.

— Что? — Она поворачивается. В глазах настороженность.

— Ты знаешь, почему я так упорно защищал Арсения? Почему говорил тебе терпеть, не разводиться, прощать?

— Почему?

— Потому что я боялся.

— Чего?

— За тебя. — Смотрю ей в глаза. — Я боялся, что ты останешься одна. По-настоящему одна. Как я.

Она замирает.

— Я знаю, каково это — приходить в пустой дом. Когда мама умерла, я думал, что не выживу. Каждое утро просыпаться и понимать, что рядом никого. Что не с кем словом перемолвиться. Что ты один в целом мире.

— Пап…

— Я не хотел для тебя такой жизни. — Голос садится. — Думал: ну изменяет, ну гуляет, но он есть. Он рядом. Вы вместе. А если уйдёшь — что останется? Пустота.

— Лучше с козлом, чем одной?

— Я не знал, что лучше. — Честно говорю. — В моё время так не рассуждали. Я другого не видел, понимаешь? Мой отец мать бил — и ничего, жили. Соседка тётя Зина мужа пьяного каждый вечер поднимала с крыльца и терпела. Нам с детства вдалбливали: семья — это крест, который надо нести. А если несёшь — значит, всё правильно делаешь. Я думал, что учу тебя жить правильно. А учил терпеть ад.

— А мама? Она бы терпела?

— Не знаю. — Перевожу взгляд. — Она была другая. Один раз, помню, я накричал на неё из-за какой-то ерунды. Она посмотрела на меня, собрала вещи и ушла к подруге на три дня. Я тогда чуть с ума не сошёл. А она вернулась и сказала: «Ещё раз повысишь голос — уйду насовсем». И я боялся. Потому что знал — не шутит.

Она молчит так долго, что я успеваю прокрутить в голове всю свою жизнь и понять, сколько раз ошибался.

— Ты поэтому меня не поддержал? — голос тихий, но в нём столько боли. — Когда я первый раз пришла и сказала про любовницу?

— Я думал, что спасаю тебя. — Перевожу взгляд на неё. — Глупо, да? Вместо того чтобы спасти, я толкал тебя обратно в ад.

— Глупо, — кивает она. — Очень глупо.

— Прости, дочка. Я был слеп. Думал, что лучше синица в руках, чем журавль в небе. Думал, что любой мужик — это лучше, чем никакого. А теперь смотрю на тебя, на синяки твои, на глаза пустые — и понимаю: я ошибался. Одиночество — это не самое страшное.