— Вон она, — говорю тихо.

Коля прослеживает мой взгляд. Его лицо каменеет.

— Эта?

— Да.

Она, почувствовав взгляд, медленно улыбается. Демонстративно затягивается, выпускает дым в нашу сторону.

— Красивая, — спокойно говорит Коля. — И опасная. Я таких за версту чую. Она закопает и не заметит.

— Я знаю.

— Держитесь от неё подальше. И если что — звоните сразу. Поняли?

— Поняла.

Он кивает. Я захлопываю дверь и иду ко входу. Мимо Миланы, не глядя на неё.

— Ада! — окликает она. — Сладкая парочка! Прямо кино.

Молчу. Прохожу в дверь. За спиной — её смех.

Репетиция идёт через пень-колоду.

Я чувствую себя разбитой. Ноги не слушаются, мышцы забиты, голова раскалывается. Мария Витальевна орёт, но её голос доносится будто сквозь вату.

В перерыве Костя оглядывается по сторонам, дёргает меня за рукав, отводит в сторону.

— Ты в курсе, что она тут развела цирк? — шепчет, кивая в сторону Миланы. — Всем рассказывает, что ты мужу изменяешь. Что ты развод затеяла, чтобы квартиру отжать.

— Пусть говорит.

— Не пусть. — Костя серьёзен. — На неё Мария Витальевна внимание обращает. Если выбор встанет между тобой и ею — ты прима, да, но она… она умеет втираться в доверие.

— Спасибо за предупреждение.

— Берегись, Ада. Я серьёзно.

Киваю. Иду к станку. Милана тут как тут, делает плие в двух метрах.

— Костя тебя предупреждает? — тихо спрашивает, не глядя на меня. — Мило. Только поздно уже предупреждать.

Я молчу. Считаю про себя до десяти. Краем глаза замечаю, как девочки из труппы замерли, делая вид, что разогреваются, но на самом деле слушают. Маша прикрывает рот рукой.

— Ты думаешь, я просто так тут стою? — продолжает она. — Я слежу за тобой, Ада. Всё вижу. Как ты танцуешь через силу, как ты вся трясёшься.

— Заткнись, — цежу сквозь зубы.

— Ой, какие мы грозные. — Она усмехается. — Не боишься, что может случиться всё что угодно? Нога подвернётся, спина стрельнет… Сцена — место опасное.

Я поворачиваюсь к ней. Смотрю в глаза.

— Ты мне угрожаешь?

— Я? — Делает удивлённое лицо. — Что ты, Ада. Я просто размышляю вслух. О несправедливости жизни.

— Знаешь, Милана, — говорю тихо, чтобы никто не слышал. — Ты жалкая. Правда. Ты спишь с чужим мужем, плетёшь интриги за спиной, пытаешься меня сломать. А я всё ещё здесь. И танцую лучше тебя. И живу дальше. И знаешь что?

Она смотрит с интересом.

— Мне тебя жаль. Правда. Потому что ты несчастная. Злая, завистливая, несчастная баба, которая никому не нужна. Даже Арсению ты не нужна. Ты просто развлечение. Способ самоутвердиться. А когда надоешь — он тебя выкинет.

Милана бледнеет. В глазах вспыхивает злость.

— Ты…

— Я сказала всё. — Разворачиваюсь и ухожу.

Костя смотрит на меня с уважением.

— Наконец-то, — шепчет.

Мария Витальевна хлопает в ладоши, зовёт к станку. Я становлюсь в позицию и чувствую, что стало легче. Хоть на грамм, но легче.

Репетиция заканчивается только в восемь вечера. Я вымотана так, что ноги не держат. Переодеваюсь, вызываю такси, сажусь в машину и только тогда позволяю себе выдохнуть.

Телефон вибрирует. Коля.

Коля: «Как прошла репетиция?»

Я: «Устала. Милана бесила, но я выстояла. Еду домой».

Коля: «Молодец. Кстати, у меня отличная новость. Смог договориться — заседание по разводу через неделю. Ровно семь дней, Ада. Судья пошла навстречу, учитывая обстоятельства».

Я смотрю на экран. Семь дней. Всего семь дней, и я буду свободна.

Я: «Коля… вы волшебник. Правда. Спасибо».

Коля: «Не за что. Это моя работа. И… не только».

Я: «Что значит „не только“?»

Коля: «Потом объясню. Когда всё закончится. Домой доедете — напишите».

Я улыбаюсь, глядя на экран. Потом откладываю телефон, разваливаюсь на заднем сиденье, и мышцы наконец отпускают. Глаза закрываются сами. Водитель что-то спрашивает про маршрут, я отвечаю невпопад. Телефон вибрирует, и этот звук выдёргивает меня из полудрёмы.

Не Коля. Другой номер. Лика.

Сердце куда-то ухает. Я принимаю вызов.

— Ада, — голос Лики дрожит, срывается, она всхлипывает в трубку. — Ада, это я. Ты только не бросай трубку, пожалуйста. Я знаю, что ты меня ненавидишь, но… Глеб… он… — Она замолкает, я слышу её частое дыхание.

— Что случилось?

— Я приехала к Глебу… вещи забрать, документы кое-какие. — Она всхлипывает. — Мы разговаривали. И вдруг ему стало плохо. Сердце. Я скорую вызвала, они едут. Но он… он очень плохой, Ада. Я не знаю, что делать.

— Где он?

— Дома. Я с ним. Приезжай скорее.

— Еду.

Бросаю трубку. Я смотрю на водителя. Он ловит мой взгляд в зеркале заднего вида.

— Девушка, всё нормально?

— Нет. — Говорю. — Не нормально. Меняйте маршрут. — Называю папин адрес. — Быстро, пожалуйста.

Водитель кивает, разворачивается на ближайшем перекрёстке.

Я смотрю в окно на мелькающие огни, на снег, на тёмные улицы. В голове хаос. Только стук сердца.

Семь дней до свободы.

Доживу ли я до них?

И доживёт ли папа?

Господи, пожалуйста, помоги!

Такси тормозит у папиного забора. Я вылетаю из него. Калитка не заперта. Вбегаю во двор, сапоги скользят по припорошенной снегом дорожке, сердце колотится в груди.

Во дворе стоит машина скорой помощи с мигающим маячком. Дверь дома распахнута.

Влетаю в прихожую.

Там двое мужчин в форме. Фельдшеры. Один держит сумку, второй заполняет бумаги. Увидев меня, поднимает глаза.

— Вы дочь?

— Да. Что с ним? Где он?

— В гостиной. Всё в порядке, не волнуйтесь. Сердце прихватило, но не критично. Мы уже всё сделали, давление стабилизировали, сердечный ритм в норме. Госпитализация не требуется, если обеспечить полный покой и наблюдение. Вот рекомендации, вот назначение.

Я беру бумаги трясущимися руками, мельком просматриваю. Слова плывут перед глазами.

— Спасибо. Можно к нему?

— Да, конечно. Мы заполним бумаги, и наша работа окончена. Если что — сразу звоните в скорую. Но думаю, обойдётся. Берегите отца.

Я захожу в гостиную.

Папа сидит на диване, бледный, осунувшийся, но живой. Рядом с ним сидит Лика. Она держит его за руку. Увидев меня, папа пытается улыбнуться.

— Пап! — подлетаю, падаю на колени перед диваном. — Ты как?

— Жить буду, — сипит он. Голос слабый. — Ты чего такая взъерошенная?

Смотрю на меня. Снег налип на подол, волосы растрепаны. Дурацкий, нелепый вид.

— С репетиции, — выдыхаю. — Лика позвонила, я как была — так и понеслась.

— Молодец. — Он сжимает мою руку. Пальцы холодные, слабые, но такие родные. — Дочка моя.

— Гражданочка, — фельдшер заглядывает в комнату. — Мы уходим.

— Спасибо вам огромное, — говорю. — Проводи их, Лика?

Она встаёт, идёт провожать. Я слышу, как хлопает входная дверь, как отъезжает машина скорой, как стихает звук мотора за окном. Остаюсь с папой вдвоём.

Сажусь на край дивана, беру его руку в свои. Грею, растираю.

— Ну, пап, — глажу его по голове. — Напугал ты нас.

— Сам напугался, — шепчет. — Думал, всё. Конец.

— Всё ещё будет. Тебе лежать теперь. И не нервничать. Вообще. Слышишь?

— Легко сказать. — Он закрывает глаза. — Ты как? С Сеней что?

— Не думай об этом сейчас.

— О тебе думаю. Всегда.

— Я в порядке. Правда. У меня всё хорошо.

Он открывает глаза, смотрит на меня долго, пристально.

— Врёшь, — тихо говорит. — Я же вижу. Глаза у тебя… нехорошие. Пустые.

— Пап, перестань.

— Ладно. — Он снова закрывает глаза. — Ты только… держись. Ладно? Я рядом. Всегда.

— Знаю, пап. Спи.

Он ложится на диван и затихает. Я сижу рядом, держу его за руку, слушаю дыхание. Оно ровное, спокойное, папа спит. Смотрю на его лицо, постаревшее за эту неделю лет на десять. На седые волосы, на морщины. На синие вены на тыльной стороне ладони.