Большой зал, высокие потолки, огромные окна, выходящие во двор. Зеркала вдоль стен от пола до потолка, в хорошем состоянии, только чуть запылённые. Старый паркет, когда-то натёртый до блеска, сейчас потускневший, но ещё крепкий, без скрипа. В углу стояли деревянные, гладкие, с потёртыми ручками два станка.

Свет из окон был ровным, серым, без теней. Пыль в воздухе висела, неподвижная, как в старых книжных хранилищах. Я сделала несколько шагов вперёд, опираясь на трость, провела рукой по станку. Дерево было тёплым, гладким.

Как будто вернулась в прошлое. В училище, в репетиционный зал, где мы часами отрабатывали движения. Только теперь здесь тихо. Никто не кричит, не хлопает в ладоши, не поправляет осанку. Только я и это пространство.

— Это бывшая танцевальная студия, — сказал отец. — Закрылась лет пять назад. Владелец хотел переделать её под офисы, но что-то не срослось.

— Зачем мы здесь? — спросила я, хотя догадка уже зарождалась где-то глубоко внутри.

— Я договорился, — сказал отец. — Она твоя, Ада. Это твоя студия.

Обернулась к нему.

— Что?

— Я говорю, студия твоя, — повторил он. — Если захочешь, конечно.

Перевела взгляд с отца на зал, с зала на своё отражение в зеркалах. С тростью, но улыбающаяся.

— Ты серьёзно? — спросила я.

— Серьёзнее некуда, — ответил он.

Подошла к окну. За стеклом был двор. Старые тополя, детская площадка, скамейки. На одной из скамеек сидела женщина с коляской, качала ребёнка. Обычный день. Который шёл своим чередом.

— Я хочу, чтобы ты преподавала, — сказал отец. — Детям, которые не могут, но хотят танцевать. Помнишь, ты в детстве говорила: «Папа, я открою школу, где будут заниматься все, даже те, у кого нет денег»? Я помню.

Я обернулась к нему. В глазах защипало.

— Спасибо, пап.

Он обнял меня, и я чувствовала, как его руки — сильные, надёжные — сжимают мои плечи.

— Не плачь, — сказал он. — Всё будет хорошо.

— Я и не плачу, — ответила я, вытирая слёзы.

Коля стоял в дверях, смотрел на нас, не мешал.

— Ну что, — сказал он, оглядывая зал. — Здесь будет красиво. Я помогу. Будем делать ремонт?

— Будем, — ответила я, и на душе стало легко.

Я представила, как сюда придут дети. Как они будут робко переступать порог, как впервые возьмутся за станок. И улыбнулась.

Но тут же нахлынули сомнения. А справлюсь ли я? Смогу ли учить детей, когда сама едва стою на ногах? Вдруг они не будут меня слушаться? Вдруг ничего не получится?

Отец обнял меня ещё раз, и я вдруг вспомнила, как сама стояла у станка в детстве. Как боялась, как не верила в себя. Как мама говорила: «Ты сможешь, Ада. Ты сильная». И я верила.

Я повернулась к отцу.

— Спасибо, пап. Я справлюсь.

Мы вышли из студии. Я обернулась, посмотрела на дверь, на табличку, на старые стены. Всё только начиналось. Чувствовала это каждой клеткой.

Ремонт затянулся на три недели. Коля приезжал после работы, переодевался в старые джинсы и ходил с дрелью, как заправский строитель. Катя с Лёхой примчались в субботу с банками краски, валиками и кистями. Лёха притащил огромную коробку с пирогами и пирожными из «Буше» и сказал, что без еды ремонт не делается.

— Ты стены будешь красить? — спросила я Катю.

— А что, я похожа на человека, который не умеет красить стены?

— Ты похожа на человека, который перепачкается в краске и будет потом ныть.

— Это ты, наверное, про себя, — парировала Катя и запустила в меня валиком.

Я едва увернулась. Но брызги краски от летевшего валика разлетелись на всех.

Отец приехал в воскресенье. Привёз свой старый фикус, который стоял у него на кухне, помнил ещё маму. Горшок был обычный, глиняный, чуть потёртый по краям, а листья его — крупные, глянцевые, зелёные. Растение выглядело ухоженным, будто папа специально протёр каждый листок перед тем, как везти.

— Куда поставить? — спросил он.

— В угол, — сказала я. — Ближе к окну.

Фикус смотрелся чужим среди банок с краской и опилок. Но мне почему-то стало тепло. Как будто часть дома переехала сюда.

— Ты справишься, — сказал отец, глядя на меня.

— Я знаю.

Студию мы назвали «Точка опоры». Катя придумала. Сказала: «Ты, как балерина, должна понимать. В танце главное — найти точку опоры. И в жизни тоже».

Я не спорила.

Объявления расклеили в соцсетях, на районных досках, в соседних школах. Думала, никто не придёт.

Пришли.

Первой записалась девочка лет десяти, круглолицая, с косичками. Сказала, что мечтает танцевать, но в обычной школе её не берут: «неуклюжая, говорит тренер». Я посмотрела, как она стоит у станка. Плечи напряжены, пальцы вцепились в дерево.

— Начнём с простого, — сказала я. — Сначала научимся не бояться.

Она кивнула. Мы начали. Шаг, другой, третий. К концу занятия у неё уже получалось держать равновесие и делать простые движения без дрожи в коленях.

— Придёшь ещё? — спросила я.

— Да, — ответила она.

Потом пришёл мальчик, который стеснялся своего роста. Очень высокий для своих двенадцати, сутулый.

— Я хочу танцевать, — сказал он, глядя в пол. — Но мама говорит, что я вырос из балета.

— А ты сам что думаешь?

— Не знаю. Может, она права.

— Попробуй. Если не понравится — уйдёшь.

Он поднял голову, посмотрел на меня.

— А вы что сделали, когда поняли, что не сможете танцевать?

Я замерла. Вопрос был неожиданным.

— Открыла студию, — сказала я. — Чтобы другие могли.

— И вам стало легче?

— Да, мне этого хватило.

Он кивнул.

— Я приду.

— Хорошо.

Он повернулся к выходу, затем на пороге обернулся.

— Меня зовут Вова.

— А меня — Ада.

— До свидания, Ада.

— До свидания, Вова.

Через неделю пришли ещё двое. Потом ещё. Зал наполнялся детским смехом, топотом, иногда слезами, когда что-то не получалось. Я учила их падать и вставать. Сама недавно научилась.

Вечером, когда все ушли, Коля остался помочь навести порядок. Мы сидели на подоконнике, пили чай из пластиковых стаканчиков, смотрели на двор, где зажигались жёлтые окна.

— Ты молодец, — сказал он.

— Это папа молодец. Нашёл помещение, договорился.

— И ты. Ты не сдалась.

Я посмотрела на него. Он сидел рядом, локти на коленях, руки сцеплены.

— Коля, — сказала я. — Ты знаешь, я боюсь.

— Чего?

— Всего. Что студия не взлетит, что дети перестанут ходить, что я не справлюсь.

Он промолчал. Взял мою руку, поднёс к губам, поцеловал запястье. Там, где бьётся пульс.

— А я знаю, что справишься, — сказал он. — И не потому, что я оптимист. А потому что я тебя видел в больнице, когда ты не могла встать с кровати. Видел, как ты училась ходить заново. И видел, как ты сейчас танцуешь. Да, не на сцене. Вон там, — он кивнул на зал, — с этими детьми. Ты танцуешь, когда показываешь им движения. Ты не замечаешь, да?

Я не знала, что ответить.

— Иди сюда.

— Куда?

— Сюда, — он кивнул на зал.

— Коля, что ты задумал? Там грязно.

— А мы и не будем убирать.

Он стянул с меня рубашку, бросил на пол. Потом лифчик. Я осталась в одних джинсах. Он расстегнул пуговицу, дёрнул молнию, стянул джинсы вместе с трусами. Я стояла перед зеркалом полностью голая.

— Не смотри так, я стесняюсь, — сказала я.

— А как я смотрю? Я просто любуюсь.

Почувствовала, как горят щёки, и отвела взгляд.

Он стоял сзади, положил руки мне на талию. В зеркале я видела его — одетого, в джинсах и футболке, и себя — совершенно голую, раскрасневшуюся.

— Ты красивая, — сказал он.

— Не говори глупости.

— Это совсем не глупость.

Он провёл рукой по моему животу, поднялся выше, сжал грудь. Я выдохнула. Он смотрел на меня в зеркало, и я смотрела на него.

— Ты нравишься себе? — спросил он.

— Не знаю.

— А мне нравишься. Очень.

Он развернул меня к себе, поцеловал в губы. Долго, не торопясь.