Еще одна подробность — у англичанина конвой был за спиной, у Косыгина спереди, и груз нужно спасать любой ценой. Какое-то время эскорт продержится, закрывая суда дымовыми завесами, а авианосец должен притормозить врага, заставить отбивать атаки с воздуха. Желательно разбить им морды настолько сильно, чтобы рейдеры отказались от атаки.

В Норвежском море от момента обнаружения немецких линкоров до первого попадания в авианосец прошло тридцать восемь минут, за это время англичане не успели поднять ни одного самолета. Михаил узнал о противнике двадцать минут назад — и у него уже готовы к подъему две эскадрильи из трех. Немцы не отвечают на вызовы по радио, надвигаются молча. Курс — точно на перехват конвоя. Выбора нет, он сделан, когда греки согласились идти вместе с англичанами одним большим конвоем.

БИЦ докладывает, что командир эскорта и коммодор приняли решение не распускать конвой. Рассчитывают на дальнее прикрытие.

«Вы же прикроете, сэр. Особенно ждем двухмоторные самолеты».

О том, что линейный крейсер шляется черт-те где, англичане не знают, думают, что он развернулся и спешит на выручку. Ждут. Вместо этого авианосец поднимает отличные двухмоторные самолеты, все двенадцать — ну, и «бычков».

Что ж, союзники не так уж неправы. «Атина» успеет нанести удар, а там хоть трава не расти!

Косыгин поворачивается к Колокольцеву.

— Поднимайте первую и вторую, Александр Нилович. Ждать дальше нельзя. Да и обслуживать третью удобней, когда ангар не забит самолетами.

Решение означает, что самолеты истребительной эскадрильи пойдут на взлет через добрых полчаса. Это же означает развилку для самого Колокольцева. Где ему быть? Во главе первой ударной волны? Второй? С «острова» авианосца руководить подготовкой второй волны, которая, быть может, не успеет подняться в воздух вообще? Авианосец — хрупкий корабль. Достаточно одного попадания в полетную палубу…

Здесь, на «острове», командир авиагруппы сохранит связь со всеми своими людьми. Сможет проследить за взлетом, устранить любые проблемы на полетной палубе и в ангаре. Вверху — будет командовать боем.

Колокольцев взвешивает: где он нужней. Дергает ус, оглядывается на управляющего полетами. Старик, вернувшийся из отставки. Переводит взгляд на Косыгина. Хороший моряк, но очень средний летчик. К этим троим — Нелаев, комэск отличный, но на уровне полка думать пока не умеет. Вывод неприятен, но командиру авиагруппы приходится с ним смириться.

— Ударную волну поведет Георгий, — говорит он. — Я буду здесь. Может, вылечу со второй…

Говорит и, верно, сам понимает: скорее всего, вторую волну поведет комэск-три, Нелаев. Хотя бы потому, что принимать первую Колокольцев никому не доверит. И останется ему, летчику и асу, смотреть, как в небо уходят другие.

По палубе, яростно рыча, разбегаются нелюбезные командиру авиагруппы «кошки» — та, что впереди, не успевает взлететь, как разбег начинает следующая в строю. Рычание моторов, ветер от двух дюжин винтов — а снизу, из ангара, раздаются характерные вздохи катапульт, и с каждого борта вылетает по кургузому «брюстеру». Три запуска проходят нормально, на четвертом один из штурмовиков проседает, плашмя плюхается в воду… Здесь не Норфолк, рядом не ждет буксир-спасатель, и стрела корабельного крана не готова подхватить самолет. Сейчас «Атина» даже не замедляет ход.

Что тут сделаешь? Косыгин морщится, но командует:

— Плотик за борт, отметить координаты. Выживем — подберем.

Штурман ставит пометку, но у самолета из породы, которая успела прославиться тем, что не любит тонуть, вдруг задирается крыло. «Брюстер» проваливается в последний вираж — под воду. Летчик не успел открыть фонарь.

Кто-то тащит с головы фуражку, Колокольцев зачем-то уточняет:

— «Семерка».

«Везучая» семерка. В цепкой «старпомовской» памяти вспыхивает имя — и тут же пропадает, затирается боевой статистикой: ударная группа ослабла, пилота заменить некем, и это — дело командира авиагруппы. Косыгин поднимает к губам микрофон. Голос его чужой и сухой. Сейчас он не человек. Функция, командир авианосца.

— Доложить состояние катапульты правого борта.

Катапульта сейчас важней драгоценного самолета, важней человеческой жизни. Если она вышла из строя — способность корабля поднимать самолеты ослаблена на треть. Снизу докладывают:

— Катапульта полностью исправна.

— Хорошо. Продолжайте запуск.

Это важней, чем первая потеря. Исправная катапульта — это подъем самолета каждые две минуты. А чем компенсировать ослабление ударной волны, пусть думает Колокольцев.

Тот вызывает дежурное звено, приказывает присоединиться к группе штурмовиков. Неплохо. И огонь на себя отвлекут, и восемь тяжелых пулеметов вполне помогут давить зенитные автоматы.

Командир корабля уже занят очередным докладом из боевого информационного центра. На этот раз новости хорошие. На уловителе вновь видят отметку «Фрунзе»!

Пять минут назад Косыгин был бы счастлив, сейчас он просто включил хорошие вести в общую картину боя. Флагман идет на выручку, только не точно на перехват немцам, а с вывертом, так, чтобы пройти через конвой. Это, между прочим, и риск столкновения, и риск получить от противника снаряд. Если немцы, несмотря на дымовую завесу, начнут обстреливать конвой по площадям, то вполне могут попасть и по линейному крейсеру.

С другой стороны — а что еще ждать от адмирала? Он любит драку, и драку решительную. Манера известна еще с гражданской… Главное — внезапность, лучшая дистанция удара — пистолетный выстрел. Так, чтобы не промахнуться. Сейчас у «Фрунзе» есть шанс выскочить из дыма навстречу ничего о нем не подозревающему врагу.

В этом — весь смысл маневра, ради которого легким силам и авианосцу придется держать врага самим лишние несколько минут. Как бы ни был ценен конвой, адмирал строит бой не на то, чтобы отогнать противника, — на его полное уничтожение.

30 марта 1940

Авианосец «Атина», остров.

06.15.

Сообщения из боевого информационного центра — скупы, коротки. От них хочется скрежетать зубами, материться в голос, но сделать ничего нельзя. Немцы видят конвой. Англичане и греки ставят дымовую завесу, это все, что они могут — дистанция слишком велика. Немцы не открывают огонь, не желают тратить снаряды главного калибра на стрельбу по площади. Штурмана отсчитывают дистанцию до противника, Косыгин — взлетевшие самолеты. Ему нужно еще минут двадцать. Немцы не подозревают о греческом авианосце, и это хорошо, можно готовить удар. Долго… Слишком долго!

Когда-то так, чуть ли не часами, заряжали орудия первых броненосцев: раз выстрелили — день прошел. Командир какого-нибудь древнего монитора скорее бы понял состояние Косыгина, чем современный моряк. Враг приближается, вот-вот начнет топить конвой, а большой калибр никак не зарядится.

Зато уж когда…

Двухмоторные «грумманы» взлетают один за другим… У одного глохнет левый мотор, машину заворачивает. Под брюхом самолета — тяжелая бомба со взведенным взрывателем! Время для Михаила растягивается, липкий воздух застревает в легких. Вот Колокольцев что-то беззвучно орет палубной команде, вот правый пропеллер «кошки» начинает вращаться медленней — пилот успел выключить мотор! — от колес пикировщика валит дым, по палубе тянутся черные полосы… Да здравствуют французские странности! Ура деревянной полетной палубе, у которой сцепление с колесами самолета куда лучше, чем у стальной.

«Кошка» взбесилась, прет вперед, но хотя бы не врезалась в надстройку или в другие машины. Теперь если и погибнет, так не прихватит с собой авианосец… Вот носовое колесо подкатывается к краю борта — и самолет замирает.

Все живы, палубная команда поспешно откатывает машину в сторону — нельзя останавливать взлет. Вокруг отказавшего мотора сгрудились техники. Вот что значит первый боевой подъём!

Косыгин только начал дышать снова, а голос Колокольцева уже раздается рядом с аварийным самолетом. Оказывается, проблема в свечах, свечи заменят, и пикировщик пойдет на взлет снова, в самом хвосте эскадрильи.