— Покажи, — неожиданно сказал он.

— Что?

— Покажи, как вы танцуете в Солткресте, — в его взгляде было искреннее любопытство.

Я рассмеялась.

— Здесь? Сейчас? Музыки же нет.

— Представь ее, — предложил он, не сводя с меня внимательных глаз.

Я закрыла глаза, вспоминая праздник Солнцеворота — последний раз, когда танцевала свободно, прежде чем все изменилось. Я почти слышала скрипку, топот ног по утрамбованной земле.

И начала двигаться, позволяя телу вспомнить ритмы дома. Я закружилась, раскинув руки, ощущая тяжесть волос, когда они взметнулись вокруг.

— Это не танец, — наконец произнес он, когда я открыла глаза. В его голосе не было ни насмешки, ни расчета. — Это свобода.

Я замерла, внезапно осознав, как, должно быть, выглядела со стороны.

— Что ж, на балу у Сирены это вряд ли мне поможет, да?

— Не поможет, — согласился он, подходя ближе. — Там тебе нужен всего один танец.

Он встал напротив и протянул руку. Я вложила свою ладонь в его, стараясь игнорировать тепло, мгновенно разлившееся по телу от прикосновения. Вторая его рука уверенно и легко легла мне на талию.

— Руку на мое плечо, — велел он.

Я послушалась, остро ощущая под пальцами твердые мышцы.

— Теперь следуй за мной. Три шага и пауза, потом повтор по рисунку.

Направляя меня, он начал двигаться. Я споткнулась почти сразу, зацепившись за его ногу.

— Прости, — пробормотала я, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.

— Еще раз, — спокойно сказал он, и его терпение меня удивило. — Спину прямо. Подбородок выше.

Я подняла взгляд, и мы начали снова. На этот раз мне удалось сделать несколько шагов, прежде чем сбиться.

— Лучше, — тихо заметил он. — Смотри на меня, а не на свои ноги. Тело следует за взглядом.

Я посмотрела ему в глаза — в эту разную, несочетаемую пару. Когда-то этот контраст меня пугал. Теперь же казался странно завораживающим.

— Что ты украла впервые? — вдруг спросил он.

Вопрос застал меня врасплох, я едва снова не споткнулась.

— Что?

— Ты слышала, — в его голосе мелькнула усмешка. — Мне любопытно.

Я прищурилась.

— С чего ты взял, что я вообще что-то крала?

— Ты слишком талантливый взломщик, — мягко заметил он. — Такие навыки не появляются просто так.

Я вспыхнула.

— Рыбацкий нож, — призналась я. — Мне было одиннадцать. Рукоять была вырезана в виде прыгающего дельфина, — я сосредоточилась на шагах, вспоминая. — Тот рыбак был жесток к своим детям. Бил их ремнем, если они недостаточно быстро чистили улов.

— Значит, месть?

— Не совсем, — я пожала плечами. — Я просто хотела, чтобы он почувствовал, каково это потерять то, что ценишь.

— Сработало? Он изменился?

— Нет, — я покачала головой. — Скорее стал еще хуже. Тогда я не понимала, что некоторые люди, когда ломаются, просто ломают что-то еще.

Зул провел меня через поворот, его рука на талии оставалась уверенной и теплой.

— Рано усвоила урок.

— Наверное, — я выдохнула. — А ты? Какое первое правило ты нарушил?

Его губы дрогнули в тени улыбки.

— Кто сказал, что я нарушал правила?

Я скептически посмотрела на него.

— Ой, да ладно.

Он на мгновение задумался.

— Мне было семь. В библиотеке был раздел, куда мне запрещали входить до определенного возраста.

— Дай угадаю, — сказала я. — Ты нашел способ туда попасть.

— Разумеется. Я месяцами изучал распорядок стражи, запоминал, какие книги заказывают ученые, по обрывкам взглядов через приоткрытую дверь составлял планировку.

— И все это ради нескольких книг?

— Запретное знание всегда самое соблазнительное, — ответил он. — В конце концов я обнаружил скрытый проход через служебный тоннель.

— И что ты нашел?

— В основном разочарование, — признался он. — Большинство «запретных» текстов оказались скучнейшими политическими хрониками и дипломатическими отчетами. Хотя была одна полка с любовной поэзией, оказавшейся познавательной в иных смыслах.

Я не удержалась от смеха, представив серьезного маленького Зула, крадущегося ради стихов.

— Тебя поймали?

— В конце концов, да. Но не раньше, чем я выучил наизусть несколько самых откровенных строф. Мой наставник был крайне шокирован, когда я продекламировал их посреди урока.

— Еще бы, — усмехнулась я, уже легче следуя его шагам. — Тебя наказали?

— Три дня под замком, — буднично ответил он. — Я счел цену приемлемой.

Мы продолжали двигаться, и Зул слегка изменил положение рук, притягивая меня ближе.

— Здесь требуется больше точности, — пояснил он. — И доверия.

— С доверием сейчас напряженка, — заметила я.

— Несомненно, — его голос стал тише. — Расскажи мне то, чего не рассказывала никому.

Я покосилась на него.

— Зачем?

— Потому что легче говорить о тайнах, когда не смотришь человеку в лицо.

Он развернул меня так, что моя спина прижалась к его груди. Одна его рука обвила мою талию. Губы почти коснулись моего уха.

— И потому что я хочу знать.

Я сглотнула.

— Однажды я почти сбежала, — мой голос стал тише. — Мне было шестнадцать.

Его шаги не сбились, но я почувствовала, как его внимание заострилось.

— Из Солткреста?

— Да. Я все спланировала. Скопила немного денег с подработок в деревне, собрала сумку с самым необходимым, наметила маршрут вглубь материка. — Память вспыхнула резко и болезненно, то отчаянное желание исчезнуть после того, как проявилась моя сила. — Я собиралась уйти в ночь осеннего урожая.

— Что тебя остановило?

Я сглотнула, отчетливо вспоминая ту ночь.

— Тэтчер заболел. Сильно. Лихорадка, которую деревенский лекарь не мог сбить. Я не могла его оставить, не тогда, когда он мог… — голос предательски дрогнул. — В конце концов он поправился. Но к тому времени что-то изменилось. Я поняла, что не могу просто бросить тех, кого люблю.

— Ты осталась из чувства долга, — заметил Зул.

— Из любви, — поправила я. — Это разные вещи.

— Разве? — задумчиво произнес он. — Часто ощущаются одинаково.

— Теперь твоя очередь. Скажи то, чего никогда никому не говорил.

Он не ответил сразу, провел меня через еще несколько шагов и лишь потом заговорил:

— Однажды я спас жизнь смертному ребенку.

И снова тот самый проблеск мягкости под холодной оболочкой. С каждым таким признанием он становился для меня реальнее, меньше походил на недосягаемое божество и больше на существо, способное к состраданию. И именно это делало его опаснее.

Из всех возможных признаний я ожидала чего угодно, но не этого.

— И это секрет потому что…?

— Потому что мне не полагалось вмешиваться, — объяснил он. — Мать иногда брала меня в деревню, где выросла, где до сих пор живут ее дальние родственники. Я увидел, как девочка упала в канал. Течение было слишком сильным, ее несло к водопаду.

— И ты ее спас.

— Да, — он кивнул. — Но не открыто. Я направил души под водой, заставил их вытолкнуть ее к берегу, сделал так, будто упавшее дерево изменило поток, — он старался говорить безразлично. — Мой отец счел бы это недопустимым вмешательством в дела смертных.

— Ты рискнул его недовольством ради ребенка, — тихо сказала я.

— Бумажная волокита была бы утомительной.

Я невольно улыбнулась.

— Разумеется. Исключительно из практических соображений.

Танец закончился, но никто из нас не отступил. Мне нравилось слушать о его прошлом, собирать эти крошечные осколки времени, когда он был другим. В другом мире. Другим Зулом. И все же часть меня понимала, что, возможно, он просто заполняет паузы — те паузы, которые мы не хотим заполнять чем-то более тяжелым.

Его рука задержалась на моей талии чуть дольше, чем нужно, прежде чем он наконец отступил. Я наблюдала, как он подходит к окну. Его профиль вырисовывался на фоне кроваво-красного неба Дракнавора.

— Знаешь, Тэйс, — внезапно сказал он, не отрывая взгляда от окна, — ты никогда не спрашиваешь меня о том, что будет потом.