По спине пробежал холодок.

— Знаешь, что Морос пожирал с наибольшей жадностью, звездочка? — спросил он, поднимая взгляд.

Я покачала головой, не в силах оторваться от его пронзительных глаз.

— Память, — сказал он. — Саму суть опыта. Личности. Существа.

— Память? — повторила я, пытаясь заставить себя понять это. — Он… питался ею?

— Как ты ешь хлеб или пьешь вино, — подтвердил Зул. — Но для Мороса это было не пропитание, это была сила. Чем больше он поглощал, тем сильнее становился.

Он указал на разные участки свитка, где символы выстраивались в подобие иерархии.

— На протяжении веков Морос питался воспоминаниями других Первородных. Сначала незаметно, что никто ничего не понял. Пропавший миг здесь, размытое воспоминание там. Когда же они осознали, что происходит, было слишком поздно — их разумы были наполовину пожраны, а силы ослабели, потому что они забывали, кем были прежде.

— Он хотел остаться единственным, — выдохнула я. — Поглотить все, пока не останется никого, кто смог бы ему противостоять.

— Да. И ослабленные Первородные обратились за помощью к своим потомкам. Но они просчитались.

На свитке вокруг первоначальных тринадцати сгрудились меньшие символы.

— Двенадцать увидели возможность там, где их создатели искали спасение. И они ударили, но не по Моросу, а по остальным.

Я уставилась на него, чувствуя, как пересыхает во рту.

— Ты хочешь сказать… Двенадцать убили их? — слова казались невозможными, но все равно сорвались с губ.

— Война была разрушительной, за гранью понимания, — тихо, но отчетливо произнес Зул. — И даже спустя тысячелетия последствия того предательства продолжают расходиться по космосу кругами.

— Боги… — только и смогла сказать я.

— Когда большинство пало, — продолжил он, аккуратно сворачивая свиток, — остались лишь двое — те самые выбивающиеся из общего ряда. Морос и Виврос.

— Выбивающиеся… — повторила я.

— Братья, если верить некоторым Легендам, — сказал Зул. — Рожденные одним и тем же космическим событием.

— Значит, когда Двенадцать выступили против Первородных⁠…

— Вивроса там не было. Моросу было все равно. Возможно, он даже на это рассчитывал, — его улыбка была ледяной. — Виврос узнал о резне лишь тогда, когда все закончилось. И только когда космическое равновесие дало трещину, Морос обратил свой голод на брата. Последний источник первородной силы, который оставалось поглотить.

— И Виврос вышел из своего уединения, чтобы встретиться с ним, — сказала я, начиная понимать.

— Не по собственной воле. Морос вынудил его к столкновению. К тому моменту он был сильнее, чем когда-либо прежде.

— Но в конце Виврос убил Мороса.

— Да. Он остался последним живым Первородным… до тех пор, пока Двенадцать не решили, что пора завершить начатое. Они обрушились на него, когда он был еще слаб, — Зул замолчал, наклонив голову и окидывая взглядом комнату. — Полагаю, им нужно было действовать быстро. Когда-то считалось, что все потомки, даже объединившись, никогда не смогут его одолеть. Так что Двенадцать не могли упустить шанс.

Его формулировка заставила меня насторожиться.

— Все потомки? — переспросила я. — Ты имеешь в виду Айсимаров?

В глазах Зула мелькнуло удивление то ли из-за моей догадливости, то ли из-за собственной оговорки, я не поняла. Он подошел к столу, выдвинул ящик и достал другой свиток, перевязанный четырьмя нитями — золотой, серебряной, черной и странной зеленовато-голубой.

— Айсимары в том виде, в каком ты знаешь их сейчас, — произнес он, понижая голос, — были не единственными божественными существами, поднявшимися против Первородных во время Раскола.

Он развернул свиток.

На нем была карта, какой я еще никогда не видела — не земли и не морей, а миров, соединенных путями, образующими сложную сеть. Четыре отдельных мира, каждый обозначенный цветом своей нити, выстроенные в идеальный четырехлистник.

— До того как первые Первородные пали, в гармонии существовали четыре пантеона — все они были потомками Первородных в различных их аспектах, — его палец скользнул по золотой части карты. — Айсимарин.

Затем по серебряной.

— Эсприт.

По зеленовато-голубой.

— Элистриа.

И, наконец, по черной.

— И Ваэрхуун.

Я наклонилась ближе, почти нависнув над ним.

— Каждый правил своим смертным миром в соответствии со своей природой, — продолжил Зул. — Айсимары через порядок и иерархию, Эсприты через гармонию и равновесие, Элистрианцы через страсть и преобразование.

Его палец задержался на черном секторе.

— А Вэйруны через страх и господство.

Мой взгляд так и остался прикован к затемненному квадранту.

— Вэйрун… Звучит празднично.

— Не тот праздник, на который я бы советовал идти, — сухо ответил он. — Хотя все пантеоны происходили от нескольких Первородных, Вэйруны унаследовали от Мороса склонность к более темным сторонам бытия.

— И все они согласились выступить против Первородных?

— Да. Все четыре пантеона объединились, — подтвердил Зул. — При всех различиях их связывала жажда власти. Полагаю, Вэйруны присоединились потому, что Морос не был целью этого переворота.

Я смотрела на карту, на четыре мира, соединенные линиями путей.

— Но теперь остались только Айсимары, — медленно сказала я. — Что случилось с остальными?

Зул прочистил горло.

— Когда Первородные пали, что-то… раскололось. Само основание реальности дало трещину. А затем, во время последнего столкновения Мороса и Вивроса, пути между мирами рухнули.

Он провел пальцем по одной из линий.

— Одни считают, что остальные пантеоны были уничтожены в катаклизме. Другие, — его голос понизился, — верят, что они просто ждут, пока их найдут, дрейфуя в Бездне.

— В Бездне?

— В ткани небытия за пределами Эларена и Волдариса. Недоступной для всех.

Когда он замолчал, я обнаружила, что сжимаю край стола, пытаясь удержаться на ногах после его слов. Боги, которых меня учили бояться, поднялись не по божественному праву, а через предательство и восстание. И их жадность разорвала вселенную.

— Откуда ты все это знаешь?

— У моего отца обширное собрание текстов того периода. Ты видела библиотеку. Он никогда не скрывал от меня этих знаний, лишь учил понимать последствия обладания ими.

— Зачем ты рассказываешь это мне? — наконец спросила я, встречаясь с ним взглядом. — Полагаю, такую информацию можно счесть изменой.

— Считай это жестом доверия.

— Доверия к чему именно?

— К твоей способности видеть последствия дальше, чем большинство, — он начал методично перекладывать материалы на столе. — Большинству кандидатов на Вознесение сообщают лишь то, что им необходимо знать. Достаточно, чтобы существовать в божественном мире, но недостаточно, чтобы в нем сомневаться.

Зул проверял границы.

— Айсимары не особо распространяются о своем происхождении. О свержении Первородных.

— Айсимары хотят, чтобы Первородные были забыты, — его голос прозвучал цинично. — Они хотят переписать историю так, будто существовали всегда. Неизменные. Всемогущие.

— Удобная версия.

— Самые успешные мифы обычно таковы, — он улыбнулся. — Правда остается погребенной в местах вроде тех руин, в текстах вроде этих — скрытая и от смертных, и от самих божественных.

Я провела пальцами по краю стола.

— Почему они так отчаянно стремятся сохранить все это в тайне?

Его взгляд вспыхнул безмолвным предупреждением, напоминая, что, несмотря на внезапное единомыслие, Зул остается принцем Дракнавора, наследником самой Смерти.

— Айсимары боятся того же, чего боятся все правители, — осознания, что их власть не абсолютна и не вечна. Что они тоже когда-то вознеслись, а значит, теоретически их могут заменить, — он сделал паузу, наблюдая за мной. — Представь, что произойдет, если смертные по-настоящему поймут, что божественность не дается рождением, что ее можно достичь. Или украсть.