— Опустошена. У меня были планы на твою комнату, — тон ее был сухим, как пыль, но в глазах мелькнуло облегчение.

Мы пошли вдоль кромки воды, волны омывали ступни, смывая наши следы на обсидиановом песке.

— Испытание, — сказала я наконец. — После маяка. Расскажи, что произошло.

Маркс пнула обломок коряги, отправляя его кувыркаться в прибой.

— Да нечего особо рассказывать. Мы с Кайреном прошли и стали ждать. И ждать, — в ее голосе появилась острота. — Домен разваливался, небо трещало, как скорлупа яйца, земля пыталась проглотить саму себя. Настоящий это-нахер-конец-света.

— Сколько вы ждали? — спросила я, помня о долге перед ними.

— Достаточно, чтобы решить, что вы оба мертвы, — она старалась говорить бесстрастно. — А потом появился твой брат, таща тебя, как мешок зерна. Ты выглядела… — она замолчала, подбирая слова. — Плохо. Очень плохо.

— Но мы выбрались, — я попыталась нащупать оборванные воспоминания, но нашла лишь темноту.

— Едва. Последними. Портал уже рушился, когда… — она резко замолчала и бросила на меня косой взгляд. — Когда появился Зул.

Мой желудок сжался.

— И?

— Он посмотрел на тебя, разорвал в реальности новую дыру обратно в Дракнавор и призвал тех душеподобных тварей, чтобы они перенесли вас, — она замолчала, наблюдая за моим лицом. — Забавно вот что. Как только мы вернулись сюда, он их отпустил. Взял тебя сам. Ни слова никому не сказал, просто ушел к дворцу с тобой на руках. Очень драматично.

Я нахмурилась, не зная, как к этому относиться.

— Я его подопечная. Если я умру, это плохо на нем скажется.

— Ну конечно, — тон Маркс ясно давал понять, что она не поверила ни слову. — Поэтому ты в его одежде?

— Я так проснулась. Конец истории.

— Ну да. А то, что ты пахнешь им? — ее взгляд был беспощадным.

Я и не замечала, пока она не сказала, но это было правдой. Глубокий древесный аромат с легкой ноткой цитруса въелся в ткань, в мою кожу.

— Это его рубашка.

— Слушай, я обеими руками за опасные связи. Боги знают, у меня их было достаточно. Но это? Это самоубийство, только с лишними телодвижениями.

— Между нами ничего нет, — я прямо встретила ее взгляд, заставляя поверить мне.

— Пока что.

— Никогда не будет, — слова вырвались жестко. — Он высокомерный, контролирующий, и рядом с ним мне хочется кого-нибудь прибить.

— По-моему, это и есть прелюдия.

— Маркс.

— Я серьезно. — Темные глаза удерживали мои, без тени юмора. — Он твой ментор, ты смертная, и, кстати, божественный мир буквально убьет вас обоих за нарушение божественного закона.

— Ты драматизируешь.

— Правда? — она снова пошла вперед. — У тебя и так достаточно секретов, чтобы не добавлять в список еще и «трахаюсь с божеством».

Напоминание о моих других тайнах заставило меня поморщиться.

— Кстати об этом…

— Твоя кровь. Сигилы, — она смотрела на горизонт.

Это был не вопрос. Я остановилась, подбирая слова, чтобы и не соврать, и не выдать правду.

— Маркс…

— Не нужно, — она подняла руку. — Эта тварь чуть нас не убила, потому что ты не могла — не хотела — использовать свою кровь для оберегов.

— Я знаю, — признание вырвалось, словно в горле набилось стекло.

— Выглядело так, будто ты скорее умрешь, чем позволишь крови пролиться. Если так, то это твое право, наверное, — сказала она осторожно и сдержанно.

— Это не повторится, — пообещала я, и это было правдой.

— Как ты можешь это гарантировать?

Я посмотрела ей прямо в глаза.

— Потому что позабочусь об этом.

Прищурившись, она долго меня изучала.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу дать, — я не отвела взгляда.

Волны заполняли тишину между нами, их ритм почти гипнотизировал. Наконец Маркс вздохнула, и этот звук утонул в шуме прибоя.

— Ладно. Но если мы умрем из-за того, что ты скрываешь, я прокляну твой призрак. Серьезно. С особой яростью. Навечно.

— Справедливо.

— Не то чтобы я сама не хранила секреты, — сказала она, продолжив шагать вдоль берега.

Я изучала ее профиль — резкие линии лица, сжатую челюсть, постоянное напряжение в плечах.

— Да?

Она пнула ракушку, отправляя ее скользить по песку.

— Мои родители были… набожными. Одержимо набожными, — она засмеялась, но в смехе не было веселья, только хрупкий надлом от старых ран. — Вся наша деревня такой была. Одно из тех мест, где жрецы живут круглый год.

— Звучит удушающе.

— Это еще мягко сказано, — она пожала плечами. — Мать будила нас на рассвете для молитв. Первый свет Олинтару, разумеется. Потом подношения Давине перед завтраком. Полуденные обеты Пиралии. Вечерние песни Сирене, — ее пальцы сжались на куске дерева, и я услышала, как он треснул. — Каждая минута каждого дня была занята поклонением.

— Когда ты поняла, что у тебя есть силы? — спросила я, искренне желая понять женщину, которая спасла мне жизнь.

— Я не поняла. Не сразу. Мне было лет семь, когда начали происходить вещи. Мелочи. Соседская собака, что всегда лаяла на меня, заболела. Мальчишка, дергавший меня за волосы, упал со ступеней храма. Любимые молитвенные четки моего отца лопнули во время утреннего богослужения.

— Жутко.

— Я думала, это просто совпадения. Пока их не стало слишком много, — она остановилась. — Моя мать первой все связала воедино. Нашла меня плачущей после того, как я разозлилась на младшего брата, и у него вскочили нарывы. Она заперла меня в подвале.

Сердце в груди сжалось.

— Маркс…

— Три дня, — продолжила она спокойным, опустошенным голосом. — Чтобы «вымолить из меня скверну». Когда это не сработало, они попробовали другие методы. Святая вода, кстати, жжет, если тебя заставляют выпить ее достаточно много, — ее улыбка стала ужасной. — Они не думали, что я Благословлена. Они решили, что я проклята. И, знаешь, наверное, в чем-то были правы.

Меня мутило.

— Они тебя пытали.

— Они пытались меня спасти. По крайней мере, так они себя оправдывали. Это не тот дар, который кто-то пожелал бы своему ребенку.

— Что ты сделала?

— Сбежала, — она снова пошла вперед, шаг стал резче, песок взлетал из-под ног. — Мне было одиннадцать. Ночью. Украла еду из храмовой кухни.

— Одиннадцать. Боги, Маркс.

— Я быстро училась. Прятаться, воровать, заставлять людей держаться от меня подальше, — она бросила на меня взгляд, и по ее лицу скользнула тень. — Последнее было самым простым. Оказалось, когда ты можешь одним лишь взглядом заставить у человека высыпаться зубы, он предпочитает держаться подальше.

— Куда ты пошла?

— Куда угодно. И никуда, — она пожала плечами. — Пару месяцев прожила в столице, в заброшках. Добралась до побережья, работала на рыбацких лодках, а там не задают лишних вопросов ребенку, путешествующему в одиночку. Оказалось, есть вещи и похуже проклятия.

Я не нашла, что сказать. Я знала, что ее прошлое должно было быть тяжелым, но не представляла, что настолько.

— С возрастом стало хуже. И сложнее контролировать, — она смотрела куда-то мимо меня, в пустоту. — Я оседала где-нибудь, пыталась построить что-то похожее на жизнь. Устраивалась в трактир, или в ученицы к кому-нибудь, кому было плевать на мою репутацию. Некоторое время все шло хорошо. Недели. Иногда месяцы.

— И что потом?

— Я злилась. Или пугалась. Или просто уставала, — она тяжело вздохнула. — И что-то происходило. Трактир сгорал. Или с моим работодателем случался несчастный случай.

— Это не совсем твоя вина. Ты ведь не могла этим управлять, — я потянулась к ее руке, но она отступила.

— Может, не напрямую. Но, в целом, моя. Каждое место, к которому я прикасалась, рано или поздно превращалось в дерьмо, — в ее голосе не было жалости к себе, только выстраданное принятие. — Поэтому я поставила себе цель научиться управлять этим, — она на мгновение замолчала. — В конце концов я поняла, что это связано не только с эмоциями. Это связано с мыслями.