Якоб надел дорожный плащ, окинул взглядом гостиную. Потом вытащил из кармана свои серебряные часы, взвесил их на ладони. На его лице появилось странное, слегка озадаченное выражение, как у человека, который нашёл старую игрушку, и теперь не понимает, зачем она ему нужна.

— Держи, — сказал он, протягивая часы мне. — Тебе они нужнее.

Я взял часы. Циферблат тускло блеснул в утреннем свете.

— Это ведь твой талисман. Не жалко?

— Талисман? Это просто часы, механизм с пружиной и шестерёнками.

Он не дарил мне часы. Он избавлялся от свидетеля своей слабости. Передавал мне эстафету наблюдения за бессмысленным тиканьем в ожидании чуда или катастрофы.

— Дом твой. На время, — повторил он, уже стоя в дверях. — Присматривай тут за ним. Ключи и бумаги в верхнем ящике.

Мы пожали друг другу руки, после чего он коротко и решительно кивнул. Потом развернулся и вышел.

Я не стал его провожать. Подошёл к окну, отодвинул тяжёлую штору. Улица была почти пуста. Якоб поправил сумку на плече и тронулся в путь практичной, экономной походкой человека, который знает, что впереди долгая дорога и следует беречь силы. Он свернул за угол и исчез из вида.

Я отпустил штору. В комнате воцарилась тишина, но не та, давящая, что была раньше. А пустая и звонкая. Я вернулся к столу, положил перед собой часы. Они тикали. Звук был громким, настойчивым, почти наглым.

И вот я сидел один. В моем распоряжении теперь были пустой дом, контора с замороженными делами, склад зерна, растущего в цене, и серебряный механизм, отсчитывающий секунды этой новой, одинокой жизни. Якоб уехал, а мои страхи остались здесь. И главный из них, как я теперь понимал, заключался вовсе не в чуме. А в том, что эта тишина и есть та самая свобода, к которой я стремился. И она оказалась до чёртиков унылой.

Я взял часы, собираясь завести их — просто чтобы сделать хоть что-то. Но передумал. Пусть идут как идут, на остатках заводной пружины, которую он взвёл в последний раз. Посмотрим, сколько продержится этот запас. А там видно будет. Пока же у меня было всё необходимое — крыша над головой, запасы еды, капитал и точный прибор для констатации того, как медленно и неумолимо всё это превращается в привычку, а потом — в скуку.

Я хотел как следует заработать. Вокруг царила идеальная для этого среда — всеобщий, тотальный, лихорадочный идиотизм под названием «тюльпаномания».

Это был массовый психоз. Финансовая пирамида, но устроенная с типичной голландской хитроумностью, граничащей с безумием. Никто не таскал на рынок мешки с луковицами. Никто не выкладывал за них никаких денег. Торговали обещаниями, клочками бумаги, на которых нотариусы каллиграфическим почерком выводили, что такой-то обязуется передать такому-то одну луковицу сорта «Адмирал ван Эйк» после будущей выкопки, а тот обязуется её принять и заплатить указанную цену. Цены, написанные на этих бумажках никогда не падали. Цены только росли, подгоняемые слухами, жадностью и верой в то, что завтра найдётся кто-то, кто заплатит больше. Пирамида работала.

Моя идея была проста. Я не собирался играть в их игру. Я собирался продавать им ощущение, что они играют лучше других. Чистая психология. Использование жадности и тщеславия. Мой агент находит в Амстердаме состоятельного покупателя. «Местер, — говорит он, слегка понижая голос. − У меня на руках есть контракт на «Вицекороля» из Утрехта. Я его оформил на 1200 гульденов, здесь за него обещают 1500. Я готов его уступить за 1300, плюс 50 звонкими монетами здесь и сейчас — это моя скромная комиссия как честного посредника. Всё строго конфиденциально, заверено нотариусом, извольте убедиться».

Жадность вступает в союз с тщеславием. Покупатель платит за чувство собственной избранности, и за веру, в то, что обыгрывает систему. Это скрепляется доверием к печатям. Почти торжественная переуступка прав по контракту. Сургуч, печать, росчерк пера. Это превращает сделку в респектабельную финансовую операцию. Клиент уходит с пергаментом в руках, чувствуя себя удачливым дельцом. А у меня в кошельке звенят «комиссионные» — настоящие золотые и серебряные монеты.

Что будет с «зависшими» контрактами и цепочками обязательств по тем из них, что пройдут через мои руки, когда пузырь лопнет? Ничего. Это я знал точно. Когда афера навернулась и власти поняли с чем им предстоит иметь дело, они решили вопрос по-голландски. Просто, эффективно, без катастрофических последствий. Они объявили все контракты ничтожными на том простом основании что цены на товар многократно превысили все разумные пределы и торговля стала азартной игрой. Все кто был не согласен с этим, отправлялись в суды, которые потом тянулись долгие годы и заканчивались ничем.

Если все контракты по итогу мусор, почему их нельзя просто перепродавать на месте дешевле рынка? Взял за 1200, тут же переуступил за 1000, 35 гульденов положил в карман. Почему, почему. Потому что это за несколько дней обрушит рынок. Люди начнут задавать вопросы. «А что делает этот сумасшедший?». «Погодите, а ведь не такой уж он сумасшедший». «Да ведь это просто ворох бумаги, который не стоит ничего». Найдутся последователи, и всё полетит под откос. Поэтому всё должно было выглядеть максимально правдоподобно. Нужны были дешёвые контракты.

Где их взять, не скатываясь в уголовщину? Механизм был взят из будущего — арбитраж. Цены в разных городах росли неравномерно. Когда в Амстердаме давали уже 3000 гульденов за контракт на «Семпер Августус», в том же Утрехте за него могли просить «всего» 2500. Разница была в скорости распространения алчности. Вот этим я и собирался торговать. Но для этого нужна была сеть распространения информации более быстрая, чем у всех остальных.

Так родилась идея конвертировать время, расстояние, жадность и тщеславие в деньги.

Я откинулся на спинке кресла и позволил себе усмехнуться. Неплохо. Но пока это была всего лишь идея. Я сидел и думал о голубях. Не о тех глупых, наглых птицах, что копошатся на мостовой, а о почтовых.

В 1635 вовсю шла война. Пока я размышлял в уютной конторе, где-то под Маастрихтом или Бредой войска выпускали в небо птиц с полосками бумаги на лапках. Голубь летит со скоростью 70 километров в час и способен преодолеть расстояние в 300 километров. Он не боится разбойников, не сбивается с пути. Убить почтового голубя в военное время — саботаж, измена родине и гарантированная виселица. В общем, это была передовая военная технология.

И вот я, Бертран, собирался использовать этот военный мессенджер для торговли контрактами на тюльпаны. Идея была настолько богохульной в своей сути, что от неё захватывало дух.

Механизм оставался прежним — арбитраж на разнице в цене фьючерсов между городами. Но теперь я видел его техническую сердцевину. Это не просто «голубиная почта». Это — создание частной сети связи, сопоставимой по скорости с государственной. Нужны были голубятни в ключевых городах — Амстердам, Харлем, Лейден, Утрехт и так далее. Птицы доставляют новости и распоряжения, курьеры на лошадях — контракты и монеты.

Сеть голубятен — это не просто хобби. В военное время это объект пристального внимания властей. Регистрация, налоги, вопросы лояльности. Почему частное лицо, да ещё и иностранец, содержит голубятни в разных городах? Первый же донос, а он будет обязательно, это же Голландия, и мне придётся объясняться не с гильдией цветоводов, а с городской стражей, или, не дай бог, с Секретарией статхаудера. Моё гениальное финансовое ноу-хау могли запросто переквалифицировать в «создание шпионской сети». А за это уже не штрафуют, а очень быстро вешают на главной площади для всеобщего обозрения. Ирония судьбы — быть повешенным не за мошенничество, а за избыточную компетентность в логистике.

Были и другие слабые моменты. Уязвимость птиц перед хищниками решалась дублированием. Защита информации — применением старого доброго книжного шифра. Самой большой проблемой были люди. Мне нужны были не просто подставные лица. Мне нужны были идеальные инструменты — достаточно умные, чтобы понять стандартные оперативные процедуры, и достаточно лояльные, чтобы не задаваться вопросами «А зачем, собственно, этому французу мои услуги? А не обвести ли мне его вокруг пальца?».