Она помолчала.

— Но если человек ошибся один раз, то может ошибиться и во второй. А я не могу себе позволить держать людей, которые постоянно ошибаются.

— Да, мадам, — сказал Жак. Голос его был чужим.

— Вот и хорошо, — она кивнула. — Бертран, проводишь меня.

Это был не вопрос. Она поднялась, взяла перчатки, надела их, не торопясь, палец за пальцем. Полковник встал, поправил шпагу на поясе, посмотрел на меня. В его глазах не было ничего. Мы вышли. На крыльце она остановилась, обернулась.

— Ты ведь знаешь, что Жак работает на англичан? — спросила она тихо.

— Знаю.

— Все знают. Бедный Жак.

Она усмехнулась и пошла вниз. У крыльца стояли их лошади. Полковник легко вскочил в седло.

— Я слышала, ваша голубятня где-то за городом, — сказала она, принимая мою руку, чтобы сесть в седло. — Хочу её проинспектировать. Там и поговорим.

Когда я вернулся в контору, Жак сидел за своим столом и смотрел в стену. Его зелёная шляпа съехала набок, он не поправлял её. Руки лежали на столе, неподвижные, как у мертвеца.

— Она знает, — сказал он, не глядя на меня.

— О чём ты?

— О письмах. О том, что я их не отправил. Она знает.

Я сел за свой стол.

— Какие письма, о чём ты?

— Она не поверила, — он повернулся ко мне, и я увидел его глаза. В них был страх. Глубокий, животный страх, который невозможно спрятать. — Ты видел её лицо? Она знает. Она всё знает.

— Жак, — сказал я. — Ты сам себя накручиваешь.

— Нет, — он покачал головой. — Нет, Бертран. Она сказала «если ошибся один раз — ошибёшься и во второй». Это не про письма. Это про меня. Про то, что я…

Он не договорил. Я смотрел на него и думал про то, что она с ним сделает.

— Что ты будешь делать? — спросил я.

Он не ответил. Снял шляпу, положил на стол.

— Не знаю, — сказал он. — Может, уеду.

— По-моему, это самое лучшее. Только не тяни. Этот чёртов Льеж на тебя плохо влияет.

Он просидел до вечера, не сказав больше ни слова. Когда стемнело, он встал, взял со стола какие-то бумаги — я не разглядел, какие — и вышел. Дверь за ним закрылась. Шляпа осталась на столе. На следующий день Жака не было. И на следующей неделе. Никогда больше.

Я нашёл их к полудню. Голубятня располагалась на ферме за городом, возле пустыря, где дорога распадалась на две — одна вела к мельницам, другая в поля. Место было укромное, скрытое от посторонних лиц забором и живыми изгородями.

Лошади мадам и полковника стояли на привязи у входа. Я не хотел, чтобы кто-то видел, что я отправился на встречу с ними, поэтому пришёл пешком. И теперь жалел об этом — сапоги покрылись пылью, воротник взмок, и на шее выступила красная полоса, след от солнца, который будет чесаться до вечера. Старика Матье не было видно.

Внутри, в закутке, где я разбирал почту, горела одна свеча. Она стояла на перевёрнутом ящике, высвечивая только небольшое пятно вокруг. Мадам Арманьяк сидела на другом ящике, полковник стоял у кирпичной стены, прислонившись к ней плечом.

— Закрой дверь, — сказала мадам Арманьяк. Голос у неё сейчас был ровный, без той ласковой нотки, с которой она разговаривала в конторе.

Я закрыл дверь.

— Ну, — она посмотрела на меня снизу вверх, не меняя позы. — Рассказывай. Только коротко. Я не люблю, когда мне рассказывают долго.

Я начал рассказывать. И сразу почувствовал, что слова у меня выходят казённые, как рапорт. Я рассказывал про ужины, про письма, про испанскую охрану, про кареты и про суету ван Лоона. Про то, что он предложил мне тогда, у реки. И про инструкции Мейера и Гроция. Я слышал свой голос со стороны, он был чужим, скрипучим, как несмазанная дверь. Затем я рассказал о своих подозрениях. Когда я дошёл до того места, где ван Лоон пообещал мне золото, а платил медью, вмешался полковник.

— И что вы поняли? — спросил он меня.

Я поднял глаза. Он не смотрел на меня. Он разглядывал стену, где на гвозде висела старая клетка. Вопрос прозвучал так, будто он спросил, который час.

— Я понял, что я им нужен для чего-то другого, — сказал я. — Это ясно как божий день.

— Почему вы так думаете?

— Потому что я для них — пустое место. Я лично занимаюсь их письмами, но не знаю, что в них. Я не знаю ни шифров, ни адресатов. Это слишком скромная роль для того, что они мне пообещали. Значит, у них для меня есть что-то ещё. И мне это не нравится.

Мадам Арманьяк слушала, не перебивая. Потом повернулась к полковнику.

— Что скажете, Жан?

Полковник ответил не сразу. Он подошёл к клетке, висевшей на гвозде, снял её, повертел на вытянутой руке и поставил на пол. Сделал он это медленно, без спешки, словно давая понять, что его время стоит дороже, чем моё. Потом повернулся ко мне.

— Вы гугенот, сударь?

— Да.

— Откуда родом?

— Из Лимузена.

Он кивнул. Это, кажется, его удовлетворило. Не потому, что он проверял мою веру — ему, наверное, было всё равно, во что я верю. Он проверял, есть ли у меня та самая линия, которую нельзя перейти. Договор с католиками-испанцами это не просто политика. Это кровь.

— Я слышал, вы убили двоих французов, — сказал он. — В прошлом году.

Я посмотрел на мадам Арманьяк. Она сидела, сцепив пальцы на колене. И я понял, что это был не допрос, а представление. Она показала полковнику, что я — её человек. Что я сделал то, что она просила, и не задавал вопросов. Что я умею держать язык за зубами.

— Да, — сказал я. — Так было нужно.

— Не спрашиваю зачем, — произнес полковник. — Если мадам говорит, что это было необходимо, значит, это было необходимо.

Он произнёс это так, будто речь шла о том, чтобы наколоть дров или принести воды. Я посмотрел на него повнимательнее. В его глазах, когда он смотрел на мадам Арманьяк, мелькнуло что-то. Привычка. Долгая, старая привычка доверять друг другу.

— Вы знаете, что в конечном итоге и так работаете на статхаудера? — спросил он, возвращаясь ко мне.

— Да, знаю. В конечном итоге. Но по факту, я работаю на его разведку, а для них я просто агент. Номер в списке, которым можно пожертвовать, если потребуется.

Полковник помолчал, рассматривая меня

— Ван Лоон, — произнёс он, — Для вас это тот же риск, но цена другая. Он обещает вам золото. Разведка обещает только то, что не повесит вас, если вы будете полезны. Так?

— Так. В конечном итоге. Всё это одни обещания.

— А чего хотите вы?

Свеча моргнула, и на мгновение в закутке стало темно, а потом свет вернулся, выхватив из темноты лица — его, её, моё. Я смотрел на этот свет, на оплывший воск, который стекал по свече неровными дорожками, и думал о том, как много я поставил на этот разговор. Я поставил всё. Если они сейчас скажут «нет», мне останется только вернуться в Льеж и делать вид, что я ничего не знаю, и ждать, когда меня сожрут одни или другие.

— Я хочу место под солнцем, — сказал я. И услышал, как это прозвучало. Громко. Пафосно. Как в дешёвом романе, который продают на ярмарке. Я чуть не поморщился.

Полковник, кажется, тоже заметил это. Он поднял бровь — едва заметно, но я увидел.

— Место под солнцем, — повторил он без насмешки. Просто повторил, пробуя слово на вкус. — Что это, по-вашему?

Я помолчал, подбирая слова.

— Охранная грамота, — сказал я. — Чтобы я знал, что за моей спиной стоит не капитан разведки, а статхаудер. И чтобы те, кто имеет со мной дело, тоже знали это.

Он слушал меня, не перебивая. Потом прошёлся по закутку, обходя ящики. Сапоги его ступали мягко, он умел ходить тихо, хотя был крупным мужчиной. Остановился у стены, провёл пальцем по кирпичу, посмотрел на серую пыль, которая осталась на пальце.

— Статхаудер не раздаёт охранные грамоты каждому, кто приносит ему слухи, — сказал он. — Чтобы получить такую бумагу, мало просто знать о заговоре. Надо сделать что-то, что этот заговор сломает.

— Я знаю.

— Вы знаете, — он повернулся ко мне, и я увидел, что лицо у него не каменное, как мне показалось сначала. У него были глубокие морщины возле рта, словно у человека, который улыбается слишком редко. И глаза у него были усталые. Это была не та усталость, когда человек не высыпается, а та, которая накапливается годами от того, что слишком много знаешь и слишком мало можешь изменить.