— Присматривайте за ним, — сказал я. — По отечески. Не мешайте. Пока он приносит прибыль, пусть играет.

Ламберт склонил голову.

— Как скажете.

Я поднялся, одёрнул камзол. В комнате по-прежнему скрипели перья, шуршали бумаги, кто-то негромко переговаривался в углу. Механизм работал.

— Я зайду через несколько дней, — сказал я на прощание. — Если будут проблемы — сообщайте немедленно.

— Разумеется.

Я вышел на улицу. Туман над каналом сгустился, и фонари на мосту горели желтоватыми размытыми пятнами. Где-то вдалеке кричали чайки, хотя моря отсюда не было видно. Я шёл по набережной, и в голове крутилась одна мысль — слишком гладко. Слишком правильно. Когда всё идёт по плану, значит, где-то тикает бомба, которая взорвётся в самый неподходящий момент.

Я остановился у перил, посмотрел на тёмную воду канала. В ней отражались огни домов, дрожащие и неверные. Роттердам. Жан. Двадцать два года. Разговорчивый. Надо было съездить. Но времени не было.

Я оттолкнулся от перил и пошёл дальше, к своему дому на Кейзерсграхт. И оказался у дома с львиной головой на двери. Я постоял с минуту, глядя на эту голову. За дверью было темно. Катарина, наверное, уже спала. Или сидела с книгой, разбирая пометки покойного мужа на полях лоций.

Я развернулся и пошёл к себе. Дождь так и не начался, но воздух был сырым и тяжёлым, как перед грозой.

Кофейня «Герб Кёльна» помещалась в полуподвале на Дамраке, и в это утро народу там было немного. Я сидел в углу, прихлёбывая горький кофе, и просматривал сводку от Ламберта за вчерашний день. Восемнадцать контрактов за неделю. Тысяча двести гульденов прибыли. Темп рос.

Я отложил бумаги и потянулся к чашке.

— Разрешите?

Я поднял глаза. Вопрос был чистой формальностью. Возле моего стола возник человек, его тяжёлая ладонь уже легла на спинку свободного стула. Лет сорока, рыхлый, с красными прожилками на щеках — любитель выпить, и не только кофе. Одет ярко, даже слишком по здешним меркам — малиновый камзол, шитьё по вороту, пряжка на поясе с камушком, который пытался выглядеть драгоценным. Жёлтый сердолик или что-то подобное. На пальце — массивная золотая печатка, которой впору было гвозди заколачивать.

Я таких знал. Местные, из той редкой породы, что считают Амстердам своей кормушкой, а всех приезжих — нахлебниками, которым пора бы указать на их место.

— Садитесь, — сказал я.

Он хмыкнул и тяжело опустился на стул. Положив ладони на стол, он медленно осмотрел меня, мои бумаги и мою чашку кофе.

— Ван дер Берг, — представился он, не протягивая руки. — Корнелис ван дер Берг. Маклер.

— Бертран де Монферра.

— Я знаю, кто вы, — он откинулся на спинку, закинул ногу на ногу. Сапоги у него хорошие, заметил я. На сапоги он денег не пожалел.

Я промолчал, давая ему возможность выложить, с чем он пришёл.

— Занятная у вас схема, — продолжал он, поигрывая печаткой. — Вопрос только в том, как вы смогли так ловко устроиться, а?

— Мой основной бизнес — торговля зерном и тканями, — ответил я ровно. — Бываю в разных местах, если вижу дешёвые контракты, беру. Здесь переуступаю. Можете сами попробовать, дарю идею.

Он усмехнулся, обнажив крепкие прокуренные зубы.

— Даришь, говоришь, — протянул он. — Ну-ну. Только я, знаешь ли, не вчера родился. Двадцать лет в деле. Это как за своей тенью гоняться. Ну вот откуда ты знаешь где сейчас контракты дешевле, а где дороже, а? Я тебе вот что скажу. Если кто-то торгует дешевле всех и при этом не разоряется, значит, у него есть кормушка. Свой человек в гильдии, или нотариус. Я угадал? А может ты просто мелкая шестёрка, а, француз? Работаешь поди на какого-нибудь крупного спекулянта.

Он смотрел на меня в упор, с лёгкой ухмылкой, уверенный, что попал в точку.

Я позволил себе чуть заметно улыбнуться.

— Вам то какое дело, местер ван дер Берг? Просто завидуете или у вас ко мне что-то личное?

Ухмылка сползла с его лица. Он нахмурился, и красные прожилки стали заметнее.

— Не темни, француз. Я не для того пришёл, чтобы ты мне лапшу на уши вешал. Мне плевать, кто у тебя там в друзьях. Я пришёл сказать тебе одну простую вещь.

Он наклонился вперёд, упёрся локтями в стол.

— Здесь все друг друга знают, — сказал он вполголоса. — И здесь не всем по нраву, когда чужаки начинают слишком хорошо устраиваться. Понимаешь, о чём я?

— Пока нет.

— Сейчас поймёшь, — он ткнул пальцем в стол. — У меня друзья в магистрате. Им не нравится, когда приезжие французы обходят местных. Это плохо сказывается на торговле.

Я спокойно встретил его взгляд.

— Хорошо, я учту. Если моя работа кому-то мешает, я готов это обсудить. Но для начала мне хотелось бы понять, чего именно вы хотите.

Он откинулся назад и скрестил руки на груди.

— Хочу, чтобы ты знал, что мы за тобой присматриваем. Ты и твои люди, Ламберт, этот твой проныра ван Лун, и остальные, вы у нас на прицеле.

Он улыбнулся самой самодовольной улыбкой, которую только можно представить.

Я промолчал. Потом взял чашку, допил остывший кофе, поставил на блюдце. Поднялся, одёрнул камзол.

— Спасибо за беседу, местер ван дер Берг. Было очень познавательно.

Он не ожидал, что я встану. Растерялся на секунду и сразу разозлился.

— Ты куда? Я ещё не закончил.

— А я закончил. — Я взял со стола бумаги. — Всего хорошего. И вот ещё что. Иди ка ты на хер, ты и твои дружки из магистрата.

Я шагнул к выходу. Он что-то крикнул вдогонку, но слов я уже не расслышал.

На улице меня встретил туман, смешанный с дымом полыни. Полынь жгли на каждом углу, и это был такой же привычный запах Амстердама, как запах рыбы или смолы. Люди привыкли к чуме. Я тоже.

Чума была везде и всегда. О ней говорили, её описывали в памфлетах, ей пугали детей. Но люди, которые вели дела, платили налоги, торговались на бирже, они не думали о ней каждый день. Не потому что были храбрецами. А потому что если думать о чуме каждый день, нельзя будет думать ни о чём другом. А дела не ждут.

К тому же у чумы была привычка забирать в основном бедноту. Тех, кто ютился в трущобах в бедных кварталах, спал вповалку. Те, кто мог позволить себе жить в приличном доме на Кейзерсграхт и не пускать в дом крыс, рисковали умереть скорее от простуды или протухшей устрицы.

Я шагал по набережной. Туман плыл над каналом. Где-то кричали чайки, хотя моря отсюда не было видно. Я думал о ван дер Берге, о его друзьях в магистрате, о Жане из Роттердама, который слишком много болтает. О чуме я не думал вовсе. Потому что чума это просто ещё один риск. И если уж выбирать, то лучше думать о тех рисках, на которые можно повлиять.

Я свернул на Брейстрат. До конторы Жака оставалось всего ничего. И тут я услышал шаги. Слишком ровные и тяжёлые. Я хотел оглянуться, но не успел.

— Монферра, стоять.

Негромкий голос ударил в спину. Будничный, даже скучающий. Но от него мои ноги остановились сами собой, и внутри меня всё оборвалось. Я стоял, не двигаясь. Слышал, как шаги приближаются. Размеренные. Спокойные.

— Повернись.

Я повернулся.

Передо мной стояли три человека. Двое немного позади — плечистые угрюмые верзилы в военных кожаных куртках. Их лиц почти не было видно под низко надвинутыми шляпами. За спинами — короткие алебарды, на поясе — пистолеты.

А впереди, шагах в трёх от меня стоял тип, поразивший моё воображение своей пещерной монументальностью. Он не был ни особенно высок, ни широк в плечах, но в его фигуре было нечто, что делало его похожим на каменное изваяние. Я не знал, кто это, но понял сразу. Такое не объяснить словами, это просто чуешь нутром, как зверь чует более сильного хищника.

Лет сорока, сухое лицо, обветренное до состояния старой кожи. Шрам через левую бровь, глазницу и скулу, глубокая отметина. Светлые глаза, водянистые, почти прозрачные, и в них — пустота. Никакой злости, угрозы или презрения. Пустота. Так смотрят на вещи, которые нужно осмотреть, прежде чем решить, что с ними делать дальше.