— Она сказала одному, что у неё уже был капитан и второго она не выдержит, — рассказывал Жак, смакуя подробности. — Другому, что он ведёт себя, как морж в период спаривания. Третьему просто посмотрела в глаза, и он ушёл.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Амстердам это большая деревня, — усмехнулся Жак. — И у меня длинные уши.

Он помолчал, поигрывая кружкой.

— Она тебе нравится, де Монферра. Я же вижу.

— Она мне интересна, — сказал я. — Как человек, который знает толк в навигации. У нас общие интересы.

— Ага, — кивнул Жак. — Как человек. Конечно. Я твой интерес понимаю.

Я промолчал.

В следующий раз я принёс ей Уиллоуби. Было около семи вечера, ещё светло, на набережной играли дети. Она открыла дверь сама, без служанки. На ней было домашнее платье, более лёгкое, с открытым воротом.

— Проходите, — сказала она. — Я как раз варила кофе.

Внутри дом оказался таким же, как снаружи — добротным, но не достаточно ухоженным. Высокие потолки, хорошая лепнина, краска на стенах кое-где облупилась. Тяжёлая основательная мебель, тёмный дуб, расставлена со смыслом, но без любви.

— Садитесь, — она указала на стул у окна.

Я сел. Она разлила кофе по чашкам — фарфоровым, тонким, с золотым ободком. Из хорошего сервиза, оставшегося от прежней жизни.

— Ваш муж собирал книги? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Это я собираю. Корнелис читал только лоции и Библию. Но он знал, что книги это надёжное вложение.

Она отпила кофе, глядя поверх чашки на канал.

— Мои родственники говорили, что я выхожу замуж за деньги. Его друзья — что он сошёл с ума и купил себе дорогую игрушку.

Она усмехнулась.

— Все ошиблись. Я вышла замуж потому, что Корнелис был единственным человеком, который не пытался меня переделать. Ему нравилось, что я спорю, считаю, торгуюсь. Он говорил: «Ты родилась не в том теле, Катарина. Из тебя вышел бы отличный шкипер».

Она замолчала и поставила чашку на блюдце.

— Я не хочу снова замуж, Бертран. Я хочу сохранить дом, который он мне оставил, и умереть в нём вдовой с двадцатью кошками.

— Кошками?

— Это преувеличение. Я не люблю кошек. И дом мне сохранить не удастся.

Я смотрел на неё. Она говорила это спокойно, без надрыва, без жалости к себе. Просто раскладывала свою жизнь по полкам, как книги в шкафу.

— Я помогу вам сохранить ваш дом, — сказал я.

Она подняла на меня глаза.

— Зачем?

— Потому что вы мне нравитесь, — сказал я. — И я хорошо считаю.

Она долго смотрела на меня, потом кивнула.

— Хорошо. Тогда считайте.

Через два дня я принёс ей список. Семь пунктов, от оценки оставшихся книг до переговоров с кредиторами. Я расписал, сколько можно выручить, сколько отдать, сколько оставить на жизнь. Вывел баланс.

Она прочитала, перечитала, подняла на меня глаза.

— Это реально?

— Да.

Она смотрела на листок, и пальцы её чуть дрожали, впервые за всё время.

— Я думала, мне придётся продать дом через полгода, — сказала она тихо. — Уже почти смирилась.

— Не придётся.

Она смотрела на меня долго, очень долго. Потом протянула руку через стол.

— Спасибо, — сказала она.

Пожатие было твёрдым, без кокетливой слабости. Я не отпускал её руку дольше, чем требовали приличия. Она не отнимала.

За окном темнел канал. Где-то на Слотердейке Анри Дюпон кормил голубей. На Брейстрат Жак Левассёр пил пиво и гремел ключами. А я сидел в гостиной вдовы капитана, держал её за руку и думал о том, что мои планы, возможно, только что пошли прахом.

Мы вошли в северное крыло Стадхёйса через боковой вход, мимо стражника, который грыз яблоко и даже не взглянул на нас. Шаги Жака Левассёра гремели по каменным плитам, и я слышал, как этот звук летит вперёд, отражается от стен, возвращается эхом. Навстречу попался писарь с охапкой папок, перевязанных бечёвкой. Он посторонился, пропуская нас.

— Не отставай, — бросил Жак, не оборачиваясь.

Я прибавил шагу. Канцелярия городского секретаря оказалась в самом конце коридора. Дверь была обита тёмной кожей, с медной ручкой, отполированной до блеска тысячами ладоней. Жак постучал два раза, выдержал паузу и толкнул створку.

Холодное величие. Так в двух словах можно было описать интерьер канцелярии. Свет падал косыми столбами, в которых лениво кружилась пыль. Стекла слегка дребезжали под амстердамским дождём. Внутри всё было погружено в сизые сумерки, которые разгоняли лишь свечи на столах.

В центре за огромным дубовым столом сидел благородный господин городской секретарь. Его чёрный камзол почти сливался с тенью, и на этом фоне ослепительно белел жёсткий воротник, заставлявший его держать голову прямо и неподвижно.

На столе перед ним творился самый настоящий хаос. Связки пергаментов, перевязанные красными лентами. Массивная бронзовая чернильница, похожая на маленькую крепость. Песочница из полированного серебра. Стопки исписанных бумаг и какие-то книги.

В углу, за высокими конторками, трудились несколько писарей. Видно было только их согнутые спины и слышался скрип гусиных перьев, бесконечное скрип-скрип-скрип.

Городской секретарь поднял голову, когда мы вошли, и посмотрел на Жака с таким достоинством, что мне захотелось отвесить ему поклон.

— Местер Левассёр? — его голос был сух, как рассыпавшийся сургуч.

— К вашим услугам, ваше благородие, — Жак шагнул к столу и поклонился с изяществом носорога.

— Ваши бумаги готовы. Садитесь.

Жак уселся на неудобный громоздкий стул. Я остался за его спиной, заложив руки за спину. Секретарь кинул на меня быстрый взгляд, но ничего не сказал. Он перебрал бумаги, нашёл нужную.

— «Амстердамская коммерческая летучая почта», — прочитал он вслух. — Цель предприятия — способствование коммерции посредством быстрой пересылки частных сообщений между городами Республики. Учредитель — Жак Левассёр, купец, французской нации, имеющий права гражданства, принадлежащий к Валлонской общине, проживающий в Амстердаме.

— Всё верно, ваше благородие.

Секретарь поднял глаза. Теперь он смотрел на Жака в упор, не мигая.

— У меня один вопрос, местер Левассёр. И я попрошу ответить на него честно.

— Слушаю, ваше благородие.

— Позвольте полюбопытствовать, кому именно вы собираетесь пересылать сообщения?

Тишина повисла в комнате такая, что стало слышно, как скрипят перья.

Жак не обернулся ко мне. Даже не повёл головой. Он выдержал паузу ровно столько, сколько нужно, и слегка наклонился вперёд.

— Ваше благородие господин городской секретарь, — сказал он тихо, почти доверительно. — Я честный коммерсант. Если купцы захотят пересылать счета, я перепишу их самым мелким почерком и перешлю. Если молодые люди захотят писать своим невестам, я доставлю их письма тоже. Всё, что способно уместиться на лапке почтового голубя, ваше благородие. Это будет доступно любому достойному человеку, уплатившему стоимость услуг и подписавшему договор на их оказание у нотариуса.

Он помолчал. Секретарь молчал тоже. Потом его рука потянулась к большой книге в кожаном переплёте, он раскрыл её на нужной странице.

— Итак, местер Левассёр, при свидетеле, местере де Монферра, — он снова кинул взгляд на меня. — Оглашаю основные положения договора с городом, чтобы все могли убедиться, что в нем нет скрытых условий, противоречащих законам.

И он начал оглашать. Заняло это добрых минут пять.

— Пошлина двадцать пять гульденов, — произнёс секретарь в конце своего монолога. — Ещё три за гербовую бумагу и внесение в реестр городских актов.

Жак полез за пазуху. Кошелёк у него был кожаный, тёмный, с медной застёжкой. Он открыл его, отсчитал монеты и выложил на стол ровной стопкой.

Секретарь пересчитал деньги кончиком канцелярского ножа и смахнул в коробку. Кивнул. Взял перо, макнул в чернильницу и вывел в книге несколько строк. Потом открыл ящик стола, достал лист гербовой бумаги с тиснёной печатью в углу и протянул Жаку.