— Кто? Ван дер Берг? — Ламберт задумался. — «Кёльнский герб» он любит, ещё «Три шведские короны» на Дамраке. И биржа, конечно. Вообще-то он — мелкий жулик, неудачник. Не стоит он того…

Я кивнул.

— Ван Лун, вы продолжайте работать. Если кто-то из клиентов будет спрашивать про слухи, не оправдывайтесь, не объясняйте. Просто скажите про конкурентов и зависть.

Ван Лун кивнул, но в глазах у него оставалась тревога.

— А вы что будете делать?

— Подумаю, — ответил я. — Наведу справки. А пока — работаем.

Ван Лун ушёл. Ламберт смотрел на меня вопросительно. Я вышел под дождь и зашагал к Сингелу. Лавка мадам Арманьяк встретила меня привычной бархатной тишиной. Она сидела за бюро, перебирала какие-то бумаги. Увидев меня, подняла голову.

— Месье де Монферра. Вы мокрый с ног до головы.

— Дождь.

— Садитесь. Кофе?

— Не откажусь.

Она кивнула служанке, та исчезла. Я сел напротив.

— Что вы знаете про маклера по имени ван дер Берг? — спросил я без предисловий.

Мадам Арманьяк чуть приподняла бровь.

— Это тот, который распространяет про вас нелепые слухи? — она вздохнула. — Мелкий жулик, месье. Обычный жук-вонючка. Долгов у него выше крыши, связей в магистрате — ровно настолько, чтобы его не вышвырнули на улицу. Женат вторым браком, детей нет, есть любовница-стерва, пытается жить на широкую ногу, но денег ему не хватает.

Она говорила это спокойно, будто зачитывала опись товара на складе.

— Он опасен? — спросил я.

— Сам по себе нет, — она взяла паузу, пока служанка ставила передо мной чашку. — Но его слова, они как навоз. Воняют, прилипают, и если их много, можно задохнуться.

Я отхлебнул кофе. Горький, крепкий, хороший.

— Что вы посоветуете?

Мадам Арманьяк посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ничего. Пока ничего. Если начнёте с ним бороться, привлечёте внимание. А внимание нам сейчас не нужно. Хагенхорн, Восс, все эти наблюдатели… Чем тише вы сидите, тем лучше.

— А что делать со слухами?

— Слухи, — она пожала плечами. — Слухи живут, пока их кормят. Не кормите. Работайте. Клиенты, которые уйдут из-за нелепых сплетен… Да и чёрт с ними.

Я кивнул. В этом была логика.

— И всё-таки, — сказал я. — Если он перейдёт грань?

Мадам Арманьяк улыбнулась — тонко, одними уголками губ.

— Тогда, месье де Монферра, мы с вами обсудим, что делать. Но до этой грани очень далеко. Пока он просто гадит. Не убивать же его за это, в самом деле.

Я допил кофе, поставил чашку.

— Спасибо, мадам.

— Не за что. А вот ваш Дюбуа — совсем другое дело.

Я замер.

— Что значит «другое дело»?

Мадам Арманьяк выдержала паузу. Потом открыла ящик бюро, достала сложенный лист бумаги, развернула его перед собой. Пробежала глазами, хотя явно знала содержимое наизусть.

— Пьер Дюбуа, — сказала она медленно. — Настоящее имя Пьер Дюваль. Сорок семь лет. Родился в Руане, но последние десять лет слоняется по Европе. Торговец сукном — это правда. Но торговля это не главное его занятие.

Она подняла на меня глаза.

— Он работает на англичан, месье де Монферра.

В комнате стало тихо. Даже свечи, кажется, перестали потрескивать.

— На англичан, — повторил я. Голос прозвучал глухо.

— Именно. Три года назад он был в Лионе. Потом уехал в Лондон. Пробыл там почти год. Теперь обосновался в Гааге, но часто наведывается в Амстердам по делам. Официально — по торговым. Неофициально — кто ж его знает.

Я смотрел на неё, переваривая то, что она только что сказала.

— Англичане. В Гааге. И он приходит в мою контору, отправляет письмо в Роттердам.

— Да. И при этом говорит, что знал вас в Париже.

Мадам Арманьяк отложила бумагу.

— Месье де Монферра, — сказала она тихо. — Я проверила всё, что можно. Ваш Дюваль никак не мог пересечься с вами в Париже. В Париже он не появлялся уже лет пять.

Я молчал.

— Вы понимаете, что это значит?

Я понимал. Конечно, понимал. Точнее, понимал, но не мог поверить в это до конца, настолько это было, с одной стороны нелепо, а с другой — предсказуемо. Он не мог знать меня по Парижу. Ни как Бертрана, ни как Жана, ни как кого бы то ни было. Значит, он лгал. Сознательно и целенаправленно.

— Он проверял меня, — сказал я вслух. — Он сказал про Жана де Монферра, чтобы посмотреть на мою реакцию.

— Возможно, — мадам Арманьяк кивнула. — Или он знает что-то, чего не знаем мы. Или у него есть свои причины интересоваться вами. Но одно ясно — он не случайный прохожий.

Я встал, подошёл к окну. На улице всё так же моросил дождь, серый, липкий. Где-то там, в этом дожде, ходил человек, который знал обо мне то, чего я сам не знал.

— Что мне делать? — спросил я, не оборачиваясь.

— Ждать, — голос мадам Арманьяк был спокоен. — Он вернётся. Такие всегда возвращаются. Когда он вернётся, вы должны быть готовы.

— К чему?

— Вы будете знать, кто он. Вы будете знать, что он лжёт. А значит, сможете задать правильные вопросы.

Я повернулся к ней.

— А если он всё-таки не вернётся?

— Значит, мы никогда не узнаем, что это было.

Она снова взяла перо.

— Я продолжу копать, месье де Монферра. Всё складывается очень интересно. А вы будьте осторожны.

Я кивнул. В горле пересохло.

— Спасибо, мадам.

— Идите. И не показывайте виду, что что-то знаете. Если встретите его снова — будьте просто растерянным французом, которого приняли за другого. Поняли?

— Понял.

Я вышел под дождь. Он хлестал по лицу, затекал за воротник, но я почти не замечал. В голове крутилось — Дюбуа, он же Дюваль, и чёртовы англичане. Я шёл по набережной, и мысли неслись вскачь. Если он работает на англичан, то что ему нужно в Амстердаме? Почему он заинтересовался именно мной? Я остановился у перил, посмотрел на тёмную воду. В ней отражались огни фонарей, дрожащие, расплывчатые. Как моё прошлое. Которого у меня нет.

Домой я вернулся уже затемно. Скинул мокрый камзол, сел за стол, уставился в стену. Дюваль. Англичане. Гаага. Всё это складывалось в какую-то картину, но я не мог её разглядеть целиком. Я лёг на кровать, не раздеваясь. Глаза закрылись сами собой. И в голове, перед тем как провалиться в сон, билась одна мысль — он вернётся. И на этот раз я должен быть готов.

Утро вторника было самым обычным скучным утром. Я пришёл в контору Жака к девяти, как всегда. Восс уже сидел в своём углу — серый, незаметный, с чашкой кофе, которая, кажется, никогда не остывала. Жак читал Вийона, делая вид, что работает. Я сел за свой стол, разложил бумаги, углубился в цифры.

За окном моросил дождь — тот самый, амстердамский, мелкий и противный, от которого хочется залезть под одеяло и не вылезать пока не наступит лето. Но это и было лето. По каналу плыли баржи, кричали чайки, порт шумел где-то вдалеке. Обычный день.

Клиенты приходили не часто. Двое купцов отправили письма в Харлем, одна пожилая дама — в Лейден, какой-то студент — в Утрехт с любовным посланием, я мельком увидел «моя бесценная» и «луна светит для нас». Жак занимался регистрацией, всё записывал, кивал, бросал письмо с прикрепленной квитанцией в стопку. Восс время от времени поднимался со своего места, забирал себе несколько писем и читал их, делая какие-то пометки на листах, которые сразу же прятал в стол.

К полудню дождь усилился. В конторе стало темно, пришлось зажечь свечи. Жак задремал над книгой, я перебирал бумаги, Восс сидел в своём углу и смотрел в стену.

Потом Восс встал. Это было настолько неожиданно, что я вздрогнул. За всё время он ни разу не покидал своего места. Он подошёл к Жаку, тронул его за плечо. Жак подскочил, чуть не упав со стула.

— Мне нужно отлучиться, — сказал Восс своим ровным, безжизненным голосом. — По нужде. Вернусь через четверть часа.

Жак тупо кивнул. Восс посмотрел на меня, потом на дверь и вышел, зацепив одно из писем рукавом. Оно упало на пол, а он, ничего не заметив, вышел.