Я закрыл глаза. Завтра утром вернусь в Льеж, как обычно открою контору, разберу почту. Жака не будет, и это даже хорошо. Я буду ждать своего часа. Лошадь фыркнула в сарае и затихла. Я уснул.

Рано утром я вернулся в контору. Дюваль появился на пороге, когда я раскладывал утреннюю почту. Я не слышал, как он подошёл — просто поднял голову, а он уже стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на пустой стул Жака.

— А где наш друг? — спросил он. Голос у него был мягкий, вкрадчивый, как у человека, который спрашивает, который час, хотя на самом деле ему нужно совсем другое.

— Уехал, — сказал я, не поднимая головы. — Кажется, у него заболела мать.

— У Жака не было матери, — Дюваль вошёл в комнату, сел на стул Жака, положил руки на стол. — Он сирота. Я знаю, потому что он сам мне рассказывал. Долго рассказывал, со всеми подробностями. У него была привычка рассказывать долго. Вы замечали?

— Не особенно.

— А я замечал. Он мог рассказывать о своём детстве часами. О том, как его отдали в услужение, как он сбежал, как попал к мадам Арманьяк. Он был хорошим рассказчиком. Мне будет его не хватать.

Дюваль замолчал, глядя на пустой стул перед собой. Потом перевёл взгляд на меня.

— Я когда-то в детстве сбежал от собаки, — сказал он. — Нет, не так. Собака сбежала от меня. Я её нашёл, привёл домой, а она ушла. И я до сих пор иногда думаю — где она? Жива ли? Помнит ли меня? Глупо, правда? Собака — она и есть собака. Но я её ждал. Долго ждал. Может быть, я её до сих пор жду, представляете?

Он помолчал, разглядывая свои руки.

— В Париже, — продолжил он, — я видел человека, который торговал эхом. Он продавал его в банках. Представляете? Приходишь к нему, он открывает банку, и ничего не происходит. Потому что эхо живет пока банка закрыта, но его не слышно. Но ты всё равно покупаешь, потому что хочешь верить хоть во что-то. Жак был моей банкой. Теперь банка пуста.

— Вы пришли поговорить о Жаке? — спросил я.

— Я пришёл спросить, где Жак, — Дюваль посмотрел на меня спокойно, без напряжения. — Вы сказали, у него заболела мать. У него нет матери. Значит, он уехал по другой причине. Или не уехал вовсе. И это меня беспокоит. Не только потому, что он был хорошим парнем. А потому, что в моей профессии, когда люди начинают исчезать, это значит, что здесь становится очень опасно.

Он вытащил из кармана табакерку, открыл, понюхал, но не щепотку, а так, для порядка. Закрыл, убрал обратно.

— Вы знаете, я ведь не просто так к вам пришёл, — сказал он. — Вы тоже хороший парень, честно. Вы мне нравитесь. Я мог бы спросить у соседей, у хозяина постоялого двора, у той женщины, что торгует рыбой на набережной. Но я пришёл к вам. Потому что вы — последний, кто его видел. Вы — человек, который сидит с ним в одной комнате. Вы — тот, кто должен был заметить, что с ним что-то не так.

— Послушайте, Дюваль, старина. Ничего я не заметил, — сказал я.

— И вот это меня беспокоит ещё больше, — Дюваль вздохнул. — Вы не заметили. Я не заметил. Никто не заметил. Значит, мы все перестали замечать то, что происходит у нас под носом. А это плохой знак. Очень плохой.

Он встал, прошёлся по комнате. Остановился у окна, посмотрел на улицу.

— Вам не кажется, что Льеж стал каким-то душным? — спросил он, не оборачиваясь. — Я не про погоду. Про воздух. Такой воздух бывает перед грозой, когда всё замирает и ждёт. Ждёт, когда ударит. И ты тоже ждёшь, хотя не знаешь, куда ударит. И от этого становится только хуже.

Он повернулся ко мне.

— Знаете, я бы на вашем месте уехал, — сказал он. — Не потому, что я за вас беспокоюсь. Хотя это тоже. Но вы — человек, который сидит в этой конторе, разбирает письма, смотрит на пустой стул. Вы из тех, кто может не заметить, что гроза уже началась. А когда заметите, будет поздно.

— Это всё очень интересно, но, знаете, у меня дела, — сказал я.

— Дела, — он усмехнулся. — У всех дела. У Жака вот тоже были дела. А теперь он исчез, и никто не знает, куда. Может быть, он в Кюрасао. Вы бывали в Кюрасао? Говорят, райское место. А может быть, он в канаве. Может быть ему уже всё равно. Я не знаю. И вы не знаете. Никто не знает. А когда никто ничего не знает — это самое опасное.

Он подошёл к двери, остановился на пороге. Обернулся.

— Я, пожалуй, последую своему совету, — сказал он. — С меня хватит. Я сматываю удочки. В Льеже становится слишком много вопросов и слишком мало ответов. А я этого не люблю. Это плохая пропорция.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы молодец, Бертран, — сказал он. — Сидите, работаете, делаете вид, что ничего не случилось. Может быть, это и есть правильная стратегия. Сидеть и ждать. Я никогда не умел. Может, поэтому я до сих пор жду свою собаку. А вы как тот краб, что строит домик. Я таких повидал. Желаю здравствовать.

Он вышел. Шаги его затихли на лестнице, потом на улице.

Я остался один. В комнате было тихо. Слышно было, как та же самая муха бьётся о стекло. Я взял со стола очередную накладную, развернул, начал просматривать. Цифры складывались в строчки, строчки в столбцы. Всё было правильно. Всё было на своих местах.

Стул Жака стоял пустой. Зелёная шляпа лежала в шкафу. Мне было всё равно.

Я отложил накладную, взял следующую. За окном начинался новый день, жаркий, пыльный, такой же, как вчера. И я сидел в конторе, делал вид, что ничего не случилось, и ждал своего часа. Он должен был наступить. Я знал это. Я просчитал всё, что мог, выбрал путь и теперь просто сидел и ждал, когда фигуры на доске начнут двигаться. Я снова взял накладную, провёл пальцем по строчке. Цифры были ровные, правильные. Всё шло своим чередом.

За окном залаяла собака, потом замолкла.

Я отложил бумаги, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В комнате было тихо, только муха билась о стекло. Где-то далеко, за городом, в доме вдовы Фаберт, в сундуке лежал свёрток, который дала мне мадам Арманьяк. Я не думал о том, что там. Не думал о том, что скажет полковник, когда я принесу ему доказательства.

Я просто сидел и ждал. Спокойно, без напряжения, как человек, который сделал ход и теперь смотрит на доску. Лёгкий ветер задул в окно, пошевелил бумаги на столе. Я открыл глаза, посмотрел на стул Жака. Пустой.

Я взял со стола книгу — ту самую, которую брал с собой, но не читал — положил её перед собой, открыл на первой странице. Буквы складывались в слова, слова в строки. Время шло. Солнце поднималось выше, и жара набирала силу. В конторе было тихо, и эта тишина была наполнена ожиданием.

Я вошёл в кабинет ван Лоона и сразу понял, что они провели здесь всю ночь. Воздух был тяжёлый, прокуренный. Окна выходили на восток, и солнце било прямо в лицо, заставляя щуриться. В этом свете всё выглядело жёстким, нестерпимо ясным — морщины, пятна на стенах, пыль на бумагах.

Ван Лоон стоял у стола. Перебирал листы, раскладывая их по стопкам, сдвигая, снова перекладывая. Его руки двигались быстро, механически, но без суеты — так действует человек, который делает одно дело, а думает о другом. На столе громоздились какие-то счета, книги в кожаных переплётах, оловянная кружка с остатками пива. Край стола был залит сургучом — капали, когда запечатывали пакеты.

В углу на полу стояла сумка. Большая, кожаная, почти как рюкзак, с клапаном и широкими ремнями. Она была запечатана в трёх местах — тёмно-красные кругляши, оттиснутые печатью ван Лоона. Сумка была не новая, с потёртыми углами, царапинами на ремнях, следами долгой дороги. Я смотрел на неё и почему-то думал, что скоро всё закончится. Так или иначе.

Мейер сидел в углу на низком табурете, прямой, как аршин. Его лицо побелело, под глазами были синие круги. Он не спал, наверное, не одну ночь, но подобрался, постукивал пальцами по колену, быстро и нервно. Он смотрел на ван Лоона, ждал, когда тот заговорит.

Гроций стоял у окна, боком к свету. Один рукав камзола был расстегнут, рубашка выбилась. Он покусывал ноготь большого пальца, медленно, задумчиво, словно решал задачу, уже зная ответ. Иногда он бросал взгляд на сумку, потом на меня, потом смотрел в окно, где за деревьями виднелась замковая стена.