Кокк сидел за столом, подперев голову руками. Выглядел он хуже всех. Он поднял голову, когда я вошёл, посмотрел на меня тяжёлым, долгим взглядом. Кивнул один раз, коротко. И снова уставился в столешницу.

Хазебрука не было. Его место пустовало. Стул стоял отодвинутый, будто кто-то только что встал и вышел. Никто о нём не говорил, и я не спрашивал.

— Закройте дверь, — сказал ван Лоон, не оборачиваясь.

Я закрыл. Щеколда звякнула, и этот звук в тишине прозвучал как выстрел.

Ван Лоон развернулся ко мне. Он не спал всю ночь, это было видно по глазам, налитым кровью, по мешкам под ними. Но он не выглядел усталым. Он выглядел так, будто внутри у него работала машина, и он боялся её остановить.

— Садитесь, — сказал он.

Я сел на стул у двери. Он прошёлся по комнате. От стола к окну, от окна к столу.

Остановился напротив меня.

— Мне нужно отправить пакет в Амстердам, — сказал он. — Важный. Очень важный.

Он кивнул на сумку.

— Мои люди не могут. Я не могу рисковать. Возможно, их знают в лицо, и будут ждать. На всех переправах, на всех заставах. Им достаточно выехать, и через день их возьмут.

Он помолчал. Я ждал.

— Вы — другое дело. Вы не привлекали к себе внимания. Вы просто коммерсант, владелец почтовой конторы. Едете по делам в Амстердам. Никто не посмотрит в вашу сторону.

Он говорил быстро, отрывисто, но не сбивчиво. Слова падали как камни.

— В пакете документы, — продолжал он. — Не просто письма. То, что нельзя доверить мешку с овсом. В Амстердаме нужен человек, который соображает. Который не побежит назад с вопросом, а решит его на месте.

Он посмотрел на меня в упор. Взгляд у него был цепкий, как у хищника.

— Вы не дурак. Я это знаю.

Мейер за его спиной чуть заметно кивнул. Гроций отвернулся к окну, я видел только его профиль, скулы, твёрдую линию подбородка.

— Я вам доверяю, — сказал ван Лоон. — Не потому, что вы хороший человек. Я никому не доверяю. А потому, что вы в этом деле уже по уши. Если мы провалимся, вас возьмут вместе с нами. Вы не отсидитесь в конторе. Не делайте вид, что не понимаете.

Он замолчал. В комнате было слышно, как муха бьётся о стекло. Такая же, как в моей конторе.

— Есть ещё одно, — сказал он тише. — Если вы откажетесь, вы нам больше не нужны. Ни как почтмейстер, ни как человек. Игры закончились, местер де Монферра.

Он не угрожал. Он сказал это просто, как говорят «завтра будет дождь». Я посмотрел на сумку. Потом на него.

— Если меня спросят на заставе?

— Скажете — везете торговые образцы. Или книги. Или что хотите. Но никто не спросит, если вы будете ехать спокойно, не привлекая к себе внимания.

Я уже всё решил, когда переступил порог и увидел эту сумку в углу. Это был мой шанс добраться до того, о чём я говорил полковнику. Доказательства. Документы с печатями. Я не знал, что в сумке, но если ван Лоон посылает меня в Амстердам с таким секретом, значит, момент настал.

— Куда это надо доставить? — спросил я.

Ван Лоон выдохнул. Я услышал этот выдох — шумный, сквозь зубы. Похоже на вздох облегчения.

— Ауде Сханс 12, контора «Ван ден Берг и сыновья». Там будут ждать. Всё.

Голос у него был хриплый, словно он курил всю ночь.

— Хорошо, постараюсь доставить, — сказал я.

— Не старайтесь, — перебил меня ван Лоон. — Просто делайте, что сказано.

Мейер встал. Я не слышал, как он поднялся — только увидел, что он уже не сидит, а стоит у стола. Руки у него дрожали, он взял со стола два пистолета — большие, кавальерские, с широкими ложами. Проверил кремни, взвёл курки, опустил. Подал мне. Молча.

Я взял. Один засунул за пояс спереди, другой сбоку. Тяжёлые. Мешают. Но да ладно.

— Конь у крыльца, — сказал ван Лоон.

Я поднял сумку. Тяжёлая. Килограммов десять, не меньше. Перекинул через плечо, поправил ремень. Кожа скрипнула.

— Бертран, — сказал ван Лоон, когда я взялся за дверь.

Я обернулся.

— Если вы не доедете, мы все погибли. Но вы — первый.

Я ничего не ответил. Открыл дверь и вышел. В коридоре было душно. Я прошёл мимо слуги, спустился по лестнице. Шаги гулко отдавались эхом от каменных ступеней. На крыльце солнце ударило в лицо.

Конь стоял у ворот. Гнедой, крупный, с широкой грудью. Оседлан, узда на месте. Он переступал с ноги на ногу, фыркал, косил глазом, словно рвался в дорогу. Я погладил его по шее, шерсть была горячая, потная. Отвязал повод, вскочил в седло. Сумка тяжело легла на бедро, пистолеты впились в поясницу. Я поправил камзол, чтобы они не терли. Тронул коня. Шагом проехал ворота, пост испанцев, повернул налево, к выезду. Торговцы открывали лавки, служанки несли воду из колодца, старик тащил телегу с сеном. Я не смотрел на них. Я смотрел вперёд, на дорогу. Проехал перекрёсток, ещё один. Лавка булочника, кузница, дом городского судьи с вывешенным флагом. Всё как обычно. Никто не обращал на меня внимания. Потом улица кончилась, пошли пустыри, огороды, заборы. Я пришпорил коня. Копыта загремели по сухой земле, выбивая пыль. Ветер засвистел в ушах. Камзол захлопал, шляпа чуть не слетела, я придержал её рукой. Сумка била по бедру в такт скачке. Ворота были открыты. Городская стража сидела в тени у стены, жевала хлеб с луком, не подняла головы. Я проскочил, не сбавляя скорости. Дорога пошла вверх, на плато. Конь дышал ровно, сил у него было много. Я чуть ослабил повод. Позади оставался Льеж. Дома становились мельче, потом превратились в серую полосу у реки, потом исчезли за холмом.

Я увидел большое тенистое дерево и осадил коня, спрыгнул на землю, не дожидаясь, пока он успокоится. Где-то слева журчал ручей.

Я стянул сумку с плеча, бросил на землю. Присел на корточки. Достал нож. Печати хрустнули. Сургуч раскрошился под лезвием. Я откинул клапан. Внутри были бумаги. Много бумаг. Я вытащил первую — счёт за муку. Вторую — список бочек с солониной. Третью — накладные на поставку соли. Четвёртую — какая-то квитанцию, залитая вином, с расплывшимися чернилами. Все остальные были такими же. Счета. Накладные. Списки провизии. Ни одной печати. Ни одного договора. Ни одного имени. Я проверил все бумаги. Мусор. На лице у меня не дрогнул ни один мускул.

— Отлично, — сказал я вслух. Конь фыркнул, посмотрел на меня, потом отвернулся.

Я запихнул бумаги обратно. Небрежно, как попало. Встал, размахнулся и швырнул сумку в кусты. Она пролетела метра три, ударилась о ствол ольхи и упала в крапиву.

Потом я достал фляжку. Открутил крышку, сделал большой глоток. Пиво было тёплое, горьковатое, с осадком. Я вытер рот рукавом. Конь стоял, опустив голову, жевал траву. Я подошёл к нему, потрепал по шее.

— Ну что, — сказал я. — Всё идет по заранее намеченному плану. Но времени у нас мало.

Я вскочил в седло. Всё это было игрой. С самого начала. Хазебрук. Я вспомнил, как он выглядел вечером — спокойный, даже весёлый. Он сидел в углу, пил вино, шутил с Кокком. Но я заметил, что он был одет не так, как обычно. Не старый потёртый камзол, а новый, из хорошего сукна. Сапоги с шипами для стремян — дорогие, с мягким голенищем. На поясе — тяжёлый палаш, какой берут в дальнюю дорогу.

У него появился новый конь. Чёрный, с длинной шеей, тонконогий. Такой конь стоит целое состояние.

Последние три дня Хазебрук пропадал с компанией, которую я раньше не видел. Голландцы. Крупные, сытые, с обветренными лицами. Они не говорили о делах. Они говорили об оружии. Какие ружья лучше, какие пистолеты надёжнее, где в Льеже можно купить хороший мушкет. Потом — о вине. Какое бургундское кислит, а какое играет на языке. Потом — о женщинах. В таком порядке. Это были не торговцы, не политики. Хазебрук не объяснял, кто это. И никто не спрашивал.

Сегодня утром в кабинете ван Лоона его не было. Никто не сказал ни слова. Будто его и не существовало.

Если меня послали с сумкой мусора, чтобы отвлечь тех, кто может следить, значит, настоящий курьер должен выехать следом. Через полчаса. Через час. Не больше. И Хазебрук — лучший кандидат. Меня выпустили как зайца, чтобы гончие бросились за мной. А настоящий пакет уйдёт в другую сторону.