— Господи, — выдохнул Жак, когда я разложил кружево на его столе. — Это же целое состояние.

— Знаю, — сказал я. — Завтра отдаю заказчику.

— Кто заказчик? — Жак поднял бровь.

— Тот тип из таверны, наш земляк. Дюваль.

Жак присвистнул.

— И сколько он за это выложит?

— Полторы тысячи сверх задатка.

Жак долго смотрел на меня, потом покачал головой.

— Бертран, ты уверен, что он не шпион?

— Почти, — усмехнулся я. — Он сам сказал, что нет.

Жак фыркнул и уткнулся в книгу.

Вечером я пришёл в таверну с кружевом в сумке. Дюваль увидел меня, кивнул, отложил газету. Я сел напротив, достал свёрток, перевязанный бечёвкой, положил на стол.

— Ваш заказ, — сказал я. — Пунто ин ария, рисунок граната, полтора локтя. Всё в точности, как вы просили.

Он развязал бечёвку, развернул кружево на столе. Провёл пальцем по узору, чуть касаясь, как слепой, который читает книгу. Потом поднял глаза.

— Красиво, — сказал он тихо. — Потрясающе.

— Работа шестнадцатого века, — добавил я. — Итальянец сказал, что такие вещи сейчас уже почти не делают. Техника утеряна.

— Знаю, — кивнул Дюваль. — Поэтому я и искал так долго.

Он свернул кружево, убрал в сумку и улыбнулся.

— Ну вот, Бертран. Мы сделали дело. Теперь я знаю, что на вас можно положиться.

Я молчал.

— Это дорогого стоит, — добавил он. — Знать, что на человека можно положиться.

Он подозвал хозяина, заказал вина на двоих.

— Выпьем? За удачную сделку?

— Выпьем, — сказал я.

Мы чокнулись. Вино было терпкое, густое, с привкусом вишни. Хорошее дорогое вино.

Когда я вышел из таверны, на улице моросил дождь, холодный, декабрьский, противный. Я запахнул плащ и пошёл к себе. В кармане был вексель на полторы тысячи гульденов. В голове — ни одной ясной мысли. Этот человек только что заплатил мне целое состояние за кусок ткани. Он сделал это легко, не торгуясь, с улыбкой. И теперь надо понять, что будет дальше. И чего это будет мне стоить.

Январь в Льеже выдался морозным. После декабрьской слякоти это было облегчением. Дождь кончился, туман рассеялся, и теперь по утрам трава хрустела под ногами, а изо рта вырывались облачка пара. Маас схватился тонким льдом у берегов, но посередине всё так же катил чёрную воду, не желая замерзать до конца.

Дела шли хорошо. К середине января у нас было уже двадцать три постоянных клиента. Ещё человек сорок пользовались почтой от случая к случаю. Жак вёл учёт с такой педантичностью, будто от каждой записи зависела его жизнь. Ключи на его поясе звенели, когда он проходил по конторе, и этот звук стал для меня таким же привычным, как грохот молотков из соседней кузницы.

Дюваль появлялся в таверне почти каждый вечер. Но теперь что-то изменилось. Он перестал говорить о делах. Не спрашивал про клиентов, не предлагал новых знакомых из Гааги, не заговаривал о процентах. Он просто сидел за своим столом, читал газеты, пил вино, иногда подходил к моему столу и спрашивал разрешения составить компанию.

Мы говорили о погоде. О том, что французские ткани в этом году подорожали из-за плохого урожая льна. О том, что зима выдалась холоднее, чем в прошлом году, и старики говорят, что такой зимы не было уже лет двадцать. О том, что в Германии опять идут какие-то стычки и купцам приходится платить втридорога за охрану.

— Вы знаете, Бертран, — сказал он как-то вечером, глядя на огонь в камине, — Я ведь в вашем возрасте был таким же. Всё куда-то спешил, всё хотел успеть, всех обогнать. А теперь смотрю на вас и думаю, зря я тогда спешил. Надо было иногда останавливаться и просто смотреть по сторонам.

— На что смотреть? — спросил я.

— На жизнь, — он улыбнулся. — На то, как люди живут. Как дети бегают. Как женщины улыбаются. Как огонь горит. Это ведь тоже важно.

Я смотрел на него и пытался понять, что за этим стоит. Он говорил искренне, без тени насмешки. Но я уже знал, такие люди не говорят просто так. За каждым их словом что-то скрывается. Вопрос только, что именно.

— А вы изменились, — сказал я.

— Постарел, — усмехнулся он. — Это не изменение, это неизбежность.

Он помолчал. Потом допил вино и встал.

— Может быть вы правы, Бертран. Может быть. Спокойной ночи.

И ушёл к себе. Я остался сидеть, глядя на огонь. В голове крутилась мысль — он что-то задумал. Но что?

Жак купил новую шляпу в середине января. Она была зелёная. Ярко-зелёная, как молодая трава, с широкими полями и длинным пером, которое торчало сбоку и покачивалось при каждом его шаге.

— Ну как? — спросил он, войдя в контору и сдвинув шляпу набекрень.

Я посмотрел на него. Потом на шляпу. Потом снова на него.

— Ты похож на попугая, — сказал я.

— На какого попугая?

— На толстого зелёного попугая, который сбежал из зверинца и теперь пытается притворяться человеком.

Жак не обиделся. Он ценил грубый юмор и наши шутки друг над другом.

— Это модно, — заявил он. — В Лондоне сейчас такие носят.

— Мы не в Лондоне, — напомнил я. — Мы в Льеже. Здесь за такую шляпу тебя могут принять за шпиона и побить камнями.

— Не примут, — отмахнулся Жак. — Я слишком толстый для шпиона.

Он уселся за свой стол, поправил шляпу и достал свою книгу. Я покачал головой и вернулся к письмам.

Но в следующие дни я стал замечать странности. Жак начал часто отлучаться. Раньше он сидел в конторе как приклеенный, с утра до вечера, только иногда выходил в таверну за пивом. Теперь он то и дело вставал, говорил «проветрюсь» и исчезал на полчаса, или на час. Возвращался с красными щеками, отряхивал снег с плеч и садился за стол, делая вид, что ничего не случилось. Я не спрашивал. Может быть, он завел себе женщину.

Потом я заметил, что он стал задерживаться по вечерам. Обычно мы закрывали контору вместе. Жак гремел ключами, запирал дверь, и мы шли каждый к себе, я в свою комнату, он в свою, там же, на втором этаже того же дома. Теперь он оставался сидеть, перебирал письма, которые уже были перебраны по три раза, раскладывал их по стопкам и снова собирал.

— Ты чего сидишь? — спросил я как-то.

— Да так, — ответил он, не поднимая головы. — Думаю.

— О чём?

— О жизни.

Я посмотрел на него. Он сидел, наклонив лысую голову над столом, зелёная шляпа висела на гвозде у двери, ключи поблёскивали в свете свечи. Обычный Жак. Но что-то в нём было не так. Я пожал плечами и ушёл.

А через три дня я кое-что увидел. Я возвращался от Матье позже обычного. Уже стемнело, на улицах зажгли фонари, но свет от них был жидкий, скудный, больше теней, чем света. Я шёл по переулку, который вёл к нашей улице, как вдруг услышал голоса. Я остановился и прижался к стене. Голоса доносились из подворотни. Одного я узнал сразу, это был Жак. Его голос нельзя было спутать ни с чьим другим. Второй был незнакомый, тихий, шипящий. Человек говорил так, будто боялся, что его услышат. Я не мог разобрать слов. Только обрывки фраз, которые тонули в шуме ветра — «…сказал, что…», «…не раньше чем…», «…он не должен знать…».

Потом Жак рассмеялся. Своим обычным, громким, дурацким смехом. И добавил уже нормальным голосом:

— Да ладно, не бойся. Всё будет нормально.

Раздались шаги и скрип снега. Я вжался в стену, молясь, чтобы они не пошли в мою сторону. Они пошли в другую. Я стоял, задержав дыхание, пока шаги не затихли. Потом выглянул из-за угла. В переулке было пусто. Только снег, тени, далёкий свет фонаря в конце улицы. Я медленно выдохнул и пошёл к себе.

В конторе горел свет. Жак сидел за столом, перед ним лежала раскрытая книга Вийона и кружка пива. Увидев меня, он поднял голову и улыбнулся своей обычной клоунской улыбкой.

— Чего-то ты задержался, — сказал он. — Я уж думал, ты у Матье ночевать остался.

— Дороги скользкие, — ответил я. — Еле добрался.

Он кивнул, а я поднялся к себе, сел в темноте на стул, смотрел в темное окно и думал о том, с кем он мог шептаться в подворотне. И почему он не сказал мне об этом. И что значит «он не должен знать».