— Как ваши дела? — спросил он в один из вечеров.

— Нормально, — ответил я. — Клиенты есть. Птицы летают.

— И много клиентов, если не секрет?

— Достаточно.

Он кивнул, не настаивая. Отпил вино, посмотрел на огонь в камине.

— Я тут подумал, — сказал он как бы между прочим. — У меня есть знакомые в Гааге. Торговцы оружием. Им бы тоже пригодилась быстрая связь с Льежем.

— Пусть приходят, — сказал я. — Мы работаем со всеми.

— Понимаете, они не могут прийти, — он слегка смущённо улыбнулся. — Они в Гааге. А я здесь. И я мог бы стать посредником.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня, спокойно, открыто, без давления.

— Какие ваши условия? — спросил я.

— С них я получу процент от сделок. А с вас хочу получить процент от стоимости писем. Это может показаться незначительным, но поймите, я старый человек, мне осталось недолго. Поневоле начинаешь считать каждую монету. К тому же, хочется держать руку на пульсе. Не вашем, естественно. На их пульсе. Так как насчет маленького процента? Скажем, десять процентов с каждого письма, которое я вам приведу?

— Знаете, месье Дюваль, — сказал я, — Это неплохое предложение. Но слишком дорого. Как насчет пяти? Это более разумное число, согласитесь.

Он подумал, постучал пальцем по столу, потом кивнул.

— Идёт. Пять процентов.

Мы пожали руки. Рука у него была тёплая, сухая, с крепким пожатием.

— Ну вот, — сказал он. — Мы и договорились. А мне показалось, что вы меня боитесь.

— Я не боюсь, что вы, — сказал я.

— Конечно, нет, — он улыбнулся. — Вы просто осторожничали. Это правильно.

Он допил вино, встал, надел шляпу.

— Завтра уезжаю в Гаагу, — сказал он. — Вернусь через неделю. Привезу вам клиентов.

— Удачи, — сказал я.

— Спасибо.

Он кивнул и вышел. Я смотрел на дверь, за которой он скрылся, и думал о том, что теперь у нас с ним общее дело. Маленькое. Всего пять процентов. Но общее. Почему я не отказал ему? Да потому что я купец, коммерсант, вот почему. И должен вести себя как купец. И это значило, что он будет рядом. Постоянно. Это я уже понял. От таких, как Дюваль, невозможно избавиться. Их можно только убить.

Я допил вино и пошёл к себе. Завтра надо было вставать рано — ехать к Матье, проверять птиц, считать письма. Обычные дела.

В тот вечер в таверне было людно. Кузнецы, закончившие смену, шумели за длинным столом, возчики грелись у камина, монах, которого я видел здесь почти каждый день, доедал свою неизменную похлёбку. Пахло жареным луком, пивом и сырой шерстью от суконных курток, развешанных у двери.

Я сидел в своём углу, пил тёплое пиво и смотрел на огонь. День выдался тяжёлый, ездил к Матье, потом два часа принимал клиентов в конторе, потом снова ездил, потому что Жак забыл передать одно важное письмо. Ноги гудели, спина ныла, и единственное, чего мне хотелось, это добраться до кровати и провалиться в сон.

Дюваль появился через полчаса после меня. Я заметил его сразу, как только он вошёл. В этот раз на нём был тёмно-синий камзол, попроще обычного, без серебряных пряжек, и шляпу он держал не в руке, а повесил на крючок у входа. Он оглядел зал, нашёл меня взглядом, но не подошёл. Сел за свободный столик у окна, заказал вино и достал газету.

Я смотрел на него и пытался понять, что изменилось. Он сидел ровно, читал, время от времени отпивал вино. Всё как всегда. Но что-то было не так. Я допивал пиво, когда он поднял голову от газеты и посмотрел прямо на меня. Посмотрел и тут же опустил глаза, будто ничего не случилось. Я подозвал хозяина и заказал ещё кружку. Уходить расхотелось.

Через полчаса, когда народ в таверне поредел, Дюваль сложил газету, встал и подошёл к моему столику.

— Приветствую. Не хотел вам мешать.

— Садитесь, — сказал я.

Он сел, заказал вина и, когда хозяин отошёл, уставился в одну точку на стене. Я молчал, давая ему время. Он молчал долго, так долго, что я успел допить половину кружки.

— Бертран, — сказал он наконец, не поворачивая головы, — Я слышал, вы раньше занимались тканями. Кружевами тоже?

Я замер. Кружева. Откуда он знает про кружева? Это было давно, ещё до почты, словно в другой жизни.

— Было дело, — сказал я осторожно.

— Хорошо, — он повернулся ко мне. В глазах у него было что-то странное, не жадность, не интерес, а скорее спокойная уверенность человека, который знает, чего хочет. — Мне нужно кружево. Очень редкое. Венецианское, пунто ин ария, с рисунком граната. Знаете такое?

Я знал. Пунто ин ария — «воздушная петля», самое тонкое кружево, которое делают в Венеции. Его плетут на игле, нитью тоньше волоса. С рисунком граната, это вообще штучный товар, заказывают такие вещи раз в пять лет, и стоят они баснословно дорого.

— Знаю, — сказал я. — Но где я вам его возьму? Я не венецианский купец.

— Вы найдёте, — он улыбнулся. — Я в вас верю.

Он достал из под стола кошель, скорее сумку, тяжёлую, кожаную, развязал тесёмки. Внутри тускло блеснуло золото.

— Здесь пятьсот льежских флоринов, — сказал он. — Задаток. Ещё полторы тысячи векселем когда получите кружево. Идёт?

Я смотрел на золото. Потом на него. Потом снова на золото.

— Вы понимаете, что это в три раза дороже рыночной цены? — спросил я.

— Понимаю, — кивнул он. — Мне нужно именно это кружево. И именно к марту. К двадцать пятому марта, если быть точным. Есть такое число в календаре.

— Двадцать пятое марта, — повторил я. — Благовещение.

— Вот именно. К Благовещению.

Он говорил спокойно, будто речь шла о дюжине яиц, а не о сумме, на которую можно жить год, ни в чём себе не отказывая.

Я молчал. В голове крутились вопросы. Зачем ему кружево? Почему он платит втридорога? Почему именно я? И главное — откуда он знает, что я смогу это достать?

— Можно вопрос? — спросил я.

— Конечно.

— Вы шпион?

Его лицо медленно расплылось в улыбке. Сначала дрогнули уголки губ, потом улыбка поползла выше, добралась до глаз, и вдруг он расхохотался. Громко, искренне, запрокинув голову, так, что сидевшие за соседними столами обернулись.

— Бертран, — сказал он, вытирая выступившие слёзы, — Вы не перестаёте меня удивлять. Шпион! Господи помилуй. Я простой коммерсант, торгую сукном, езжу по ярмаркам, пытаюсь свести концы с концами. А вы — шпион!

Он снова засмеялся, но уже тише, качая головой.

— Нет, вы скажите, — не унимался я, хотя уже понимал, что ответа не получу. — Зачем вам кружево за такие деньги?

— Затем, — он посерьёзнел, глядя мне в глаза, — Что я обещал одной важной даме достать именно это кружево к Благовещению. А важные дамы, Бертран, не любят, когда не выполняют данных им обещаний. Особенно если эта дама — жена человека, от которого зависят мои контракты на три года вперёд.

Он говорил убедительно. Очень убедительно. Настолько, что я почти поверил.

— И вы думаете, я смогу это достать?

— Я думаю, вы сможете всё, — сказал он серьёзно. — Вы умный, молодой, у вас есть связи в Амстердаме, а Амстердам это центр всей торговли. Если такого кружева нет в Амстердаме, его вообще нигде нет. А если нигде нет, я хотя бы буду знать, что попытался.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Кошелёк с золотом лежал между нами. Почти два килограмма золотых монет.

— Хорошо, — сказал я. — Я попробую.

Он кивнул, встал, надел шляпу.

— До двадцать пятого марта, Бертран. Я буду здесь каждый вечер.

И вышел, оставив меня с кружкой пива и пятьюстами флоринами на столе.

Месяц ушел на то, чтобы найти это чёртово кружево. Я уехал в Амстердам, связался с мадам Арманьяк, связался с Ламбертом ван Остендейком. Кружево нашлось у одного итальянца, который держал лавку на Вармусстрат. У него было именно то, что нужно — пунто ин ария, рисунок граната, ширина в два пальца, длина в полтора локтя. Он просил шестьсот гульденов. Я сторговался до пятисот пятидесяти и через три недели после разговора с Дювалем держал это кружево в руках. Оно было невесомым. Тоньше паутины, мягче шёлка, с рисунком, который казался живым — гранатовые дольки переплетались с листьями, и нить вилась так искусно, что невозможно было понять, где начало, где конец. Несколько дней с Катариной пролетели как один миг. Потом я вернулся в Льеж.