Я смотрел на него долгим взглядом. Тёмные глаза, спокойное лицо, чуть заметная усмешка.

— И что теперь?

— Спектакль. Вы — в главной роли. Ваш покорный слуга — скромный и незаметный, но очень талантливый режиссёр.

Я кивнул. Возражать было бессмысленно.

— Хорошо, — сказал я. — Я понял.

Он поднялся, поправил мундир.

— Ну вот и славно. Идите. Живите своей жизнью. Когда вы понадобитесь, мы позовём.

Я встал, направился к двери. У порога остановился, обернулся.

— Капитан де Мескита.

— Да?

— Я должен сказать что-то вроде «спасибо»?

Он снова усмехнулся.

— Не надо. Просто делайте свою работу. И помните — теперь вы наш. И да, приговор за государственную измену будет самый настоящий. Просто чтобы вы знали. То, что было написано в письме — правда. Отчасти. Теперь это наш с вами секрет. Не болтайте.

Я кивнул головой и вышел.

Коридор, лестница, двор, калитка, мост. Солнце садилось, вода в канале стала тёмной, почти чёрной. Я шёл и думал о том, что меня вели три дня, как марионетку. И теперь я «их».

Я усмехнулся и пошёл к Катарине. Сегодня мне нужно было быть с ней. Просто чтобы поговорить с живым человеком.

Осень в Амстердаме — это когда дождь перестаёт быть просто погодой и становится образом жизни. Он моросит с утра до ночи, затекает за воротник, просачивается в щели ставней. В сентябре 1635 года дождь лил как из ведра, но я этого почти не замечал.

Потому что у меня было дело. Мой бизнес с контрактами работал как часы. Я сидел в самом центре паутины, новости о ценах приходили ко мне на день-два раньше, чем к купцам в Харлеме или Лейдене. Пока они только протирали глаза, мы уже успевали переуступить десяток обязательств там, где маржа была повыше. Арбитраж, спрос и предложение, чёртовы голуби, ничего личного — просто ветер дул в мои паруса.

Выходило четыре тысячи гульденов в неделю чистыми. Наша общая с мадам Арманьяк прибыль. Не знаю, что она испытывала, регулярно получая на свой счет в Виссельбанке круглую сумму. Думаю, она была довольна мной.

Я пересчитывал результат каждое воскресенье, когда садился подводить итоги. Цифры в моей тетради росли с пугающей регулярностью. Раньше я считал себя богатым, когда у меня завелись первые несколько тысяч. На тысячу можно было жить припеваючи, ни в чём себе не отказывая, прилично одеваться, и даже откладывать. Теперь у меня была тысяча за четыре дня. Две тысячи в неделю — это был уже не просто достаток. Это была роскошь, от которой у любого купца в Амстердаме глаза бы на лоб полезли.

Но я не транжирил. Я знал, для чего мне эти деньги. Они мне были нужны для того, чтобы сделать их ещё больше. У меня был план, и рисковать я не хотел. Деньги лежали в банке, не приносили ни стюйвера дохода. Я не переживал. Я вообще не сторонник теории, что деньги должны работать. Работать должны люди, чтобы деньги зарабатывать. Всё остальное — обман. Самое лучшее, это когда деньги можно в любую минуту обналичить или перевести на другой счет. Самое плохое — это бегать и судорожно пытаться вывести их из дела, когда они вдруг тебе понадобятся.

На жизнь нам с Катариной я оставлял ровно столько, сколько нужно, чтобы не думать о проблемах. Пятьсот гульденов в неделю. Катарина сначала ахала, когда я сказал ей, что мы можем тратить столько на еду, вино, дрова и прочую ерунду. Потом она привыкла. Пятьсот гульденов в неделю — это была даже не роскошь, это была свобода. Свобода не считать, не прикидывать, не экономить. Захотелось устриц — берём устриц. Захотелось хорошего бургундского — покупаем бочонок. Захотелось, чтобы у Катарины было новое платье — шьём у лучшей портнихи, и плевать, сколько это стоит.

Катарина говорила, что я стал реже вздрагивать по ночам. Что стал спать спокойнее, дышать во сне ровнее, и даже перестал храпеть. Я не знал, что храпел, но поверил ей на слово. Она вообще имела надо мной какую-то странную власть. Когда она была рядом, всё казалось проще и понятнее, даже деньги, даже эта дурацкая война, которая где-то там шла, пока мы тут грели ноги у огня.

Контора на Брейстрат тоже работала как часы. Жак больше не читал Вийона при посторонних — только в обеденный перерыв, когда не было клиентов. А их становилось всё больше. Я нанял двух мальчишек для доставки писем и они носились по городу как угорелые.

Восс по прежнему сидел в своём углу. Он всё так же пил кофе, всё так же читал письма, всё так же смотрел в стену. Иногда я ловил себя на мысли, что хочу подойти и спросить: «Ты вообще живой?» Но я не спрашивал, потому что знал ответ. Восс был жив ровно настолько, насколько это требовалось для его работы. Ни граммом больше.

Мы с ним почти не разговаривали. После той истории я ждал, что он как-то проявится, подаст знак, подмигнёт — мол, свои люди, одно дело делаем. Но нет. Восс оставался Воссом. Серым и незаметным. Иногда я думал — а был ли тот день? Может, мне всё это приснилось? Может, де Мескита это просто плод моего больного воображения, порождённый стрессом и недосыпом?

Но потом я вспоминал, как Хагенхорн смотрел на меня через стол, как де Мескита наливал вино, как говорил про две бумаги — заявление и приговор. И внутри у меня всё холодело.

Однако дни шли, недели складывались в месяцы, и холодок становился всё слабее. Человек ко всему привыкает. Даже к тому, что в столе у какого-то капитана лежит смертный приговор с его именем.

Октябрь сменился ноябрём. Дождь сменился мокрым снегом, который тут же таял, превращая улицы в месиво из грязи и воды. Я купил себе новые сапоги — высокие, до колена, на толстой подошве. В них можно было ходить по улицам, не боясь промочить ноги. Катарина сказала, что я теперь выгляжу как настоящий голландец. Я не знал, обижаться или гордиться.

В одно из воскресений, когда дождь наконец прекратился и выглянуло бледное солнце, мы с Катариной гуляли по набережной. Она взяла меня под руку, прижималась плечом, и я чувствовал тепло даже сквозь толстое сукно.

— Ты изменился, — сказала она.

— В какую сторону?

— В хорошую. Раньше ты был как натянутая струна. Я смотрела на тебя и боялась, что ты лопнешь. А теперь…

— Что теперь?

Она улыбнулась. Я хотел пошутить, но вместо этого поцеловал её в висок. Она пахла лавандой и свежим хлебом — запах дома, которого у меня никогда не было. В последнее время мне стало казаться, что даже в детстве, которого я не помнил, наверное, не было такого момента, чтобы я мог просто жить и чувствовать себя в безопасности.

Вечером мы сидели у неё, пили горячее вино с корицей, смотрели на огонь в камине. Я рассказывал про контракты, про Жака, который опять проиграл в кости половину жалованья, про нового клиента из Утрехта, который хотел отправить любовное письмо, но так, чтобы жена не узнала. Катарина слушала, смеялась, и в какой-то момент я поймал себя на мысли, что счастлив. Настоящее, обычное, человеческое счастье. То, которое не продаётся за гульдены и не кончается, когда закрываешь глаза.

Я даже не вспомнил ни разу за весь вечер про де Мескиту.

В один из дней я сидел за своим столом, перебирал бумаги. Жак что-то говорил про нового клиента из Делфта — я кивал, не слушая. Мальчишки прибегали и тут же уносились обратно под дождь. Всё было как всегда.

Ближе к вечеру Восс подошёл к моему столу. Просто подошёл, будто за пером или за очередной бумагой. Жак в это время возился с письмами у дальней стены и не смотрел в нашу сторону.

— Сегодня в семь, — сказал Восс негромко, перебирая какие-то бумаги у меня на столе. — Сингел, семнадцать. Постучите в зелёную дверь, скажете, что вы от Яна. Вас проводят.

Он взял со стола пустой бланк, повертел в руках, положил обратно. Мельком глянул на меня — и пошёл на своё место. Я даже кивнуть не успел.

Я просидел в конторе до вечера. В половине седьмого я вышел. Дождь моросил, фонари на мостах горели тускло, жёлтые пятна света дрожали в воде каналов. Я шёл и думал о том, что Восс, оказывается, умеет вести себя как обычный человек, когда ему это нужно.