— Надеюсь, не слишком критикуете?

— Да мы просто обсуждаем вашу теорию про глаз, — сказал доктор. — Вот вы говорите, что это просто оптика. А как же душа?

Декарт вздохнул, как будто этот вопрос он слышал уже сотню раз.

— Душа, местер доктор, не в глазе. Она в шишковидной железе.

— А где доказательства? Сколько желез вы препарировали?

— Доказательства? — Декарт усмехнулся. — Я же не мясник. Я философ. Мои доказательства заключены в логике.

— Логика логикой, но лягушек то вы всё равно режете, — не унимался доктор.

— Режу, — согласился Декарт. — Но только для того, чтобы понять, как работает машина. А душа, — он сделал паузу. — Душа это отдельный вопрос.

— То есть вы и сами не знаете? — подколол доктор.

— Я знаю, что сомневаюсь, — ответил Декарт. — А это, согласитесь, уже что-то.

Он взял со стола книгу, полистал, кивнул:

— Местер Ян, не забудьте заказать мне ещё бумаги.

— Будет сделано, местер Декарт, — поклонился ван дер Линде.

Декарт вышел, оставив за собой лёгкий запах табака и чернил.

— Ну и тип, — подвёл итог доктор.

— Зато философ, — добавил ван дер Линде.

— Философ-то он философ, — согласился доктор. — Но если он прав и весь мир машина, то кто её чинить будет, когда она сломается, если все пьют кофе?

Я вышел из лавки, прижимая к боку тяжёлый том таблиц. Мысль о машине и часовщике ещё висела в голове, как дым от погасшей свечи. Но на набережной вдоль земли стелился самый настоящий дым, и пах он тлеющим можжевельником и полынью. По указу коллегии бургомистров улицы окуривали против заразы.

Путь до конторы лежал через площадь. Я остановился у Стадхёйса, где всегда вывешивали объявления. На стене, как обычно, был прикреплён свежий лист, бумага была ещё влажной от клея. Список больных и умерших за предыдущий день, чёткий канцелярский почерк, пять строчек. Ткач с Йордана, грузчик с верфи, жена бочара и её двое детей. Ещё три имени внизу были выведены косо и с ошибками, явно записанные со слов — иностранные моряки. Городская бюрократия аккуратно фиксировала убыль населения. Прохожие бросали на лист беглый взгляд и шли дальше.

Я свернул на свою улицу. В голове висели два образа — ясный, холодный взгляд Декарта, человека из учебника, и эта яркая, разбеленная дымом повседневность. Никакой связи между ними не было.

Внутри конторы царила тишина. Столы клерков были пусты, стулья аккуратно задвинуты. В неподвижном воздухе в солнечных лучах неторопливо парили пылинки.

Якоб ван Дейк, мой босс, сидел в кресле у окна. Он сидел неподвижно, вытянув ноги, глядя куда-то поверх крыш, заложив руки за голову. Сейчас он выглядел как самый обычный тридцатилетний человек. На нём был походный камзол, на сапогах — светло-серая высохшая грязь полей. Он даже не обернулся на скрип двери, только его взгляд медленно, с усилием, будто отрываясь от какой-то мысли, переместился на меня.

— Потапиус, — сказал я, ставя тяжёлую книгу на стол. Звук получился неожиданно громким.

Он кивнул, почти незаметно.

— Видел Декарта в лавке, — добавил я, чтобы нарушить тишину.

— Да? — голос у Якоба был глухой, без интереса. — И что он?

— Спорил с доктором о том где находится душа.

Якоб медленно повернулся, подтянул ноги, сгорбился и потёр лицо ладонями. Когда он убрал руки, на лице была только усталость.

— На ферме, — сказал он отстранённо, глядя в пол, — душа находится в пояснице, которая к вечеру болит от работы. А ещё в глазах жены, когда она спрашивает, когда мы сможем вернуться в город, а ты не знаешь что ответить, — он махнул рукой, не докончив. — Списки умерших вывесили?

— Да. Восемь имён, знакомых нет.

— С окраин?

Я кивнул.

— А ты как? — спросил Якоб.

— Нормально. Ем дома, готовлю сам, лишний раз стараюсь не выходить. Протираю уксусом, всё что можно протереть. Ещё вот, — я показал ему амулетик, кожаный мешочек с очень сложным запахом полыни, мяты, камфоры и бог знает чего ещё. — Уксус четырёх разбойников. Говорят, отгоняет заразу.

— Веришь, что это работает?

— На сто процентов. Блохи и крысы убегают от меня, как от прокажённого, а то, что заразу разносят миазмы, это чушь. Истинно вам говорю. А у вас там как дела?

— Хорошо. Пьер и Элиза передают тебе привет, волнуются. Пьер говорит, что нашёл своё настоящее призвание, постоянно что-то мастерит из дерева.

Якоб помолчал, потом резко, как будто стряхнув с себя слабость, провёл рукой по лицу и сел прямо.

— Ладно. Хватит ныть. Покажи книги.

Он встал, потянулся так, что хрустнули кости, и прошёл к своему массивному дубовому столу. В его движениях появилась привычная спокойная уверенность. Следующие полчаса прошли в сухом, лишённом эмоций разборе текущих дел. Он листал приходно-расходные книги, водил пальцем по колонкам цифр, задавал короткие вопросы.

— Хм. Морская страховка подорожала в полтора раза, — констатировал он, не выражая удивления. — А поставки польского зерна?

— Задерживаются, — сказал я. — Из-за чумы.

— Значит, цены будут расти дальше.

— Уже растут.

Якоб откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе и уставился в потолок. В его глазах мелькали цифры, проценты, тонны.

— Мне надо сходить на биржу, послушать, о чем там болтают. Чума-чумой, но деньги не ждут, — он поднялся, потянулся за своим дорожным плащом. — Ты со мной?

— Пожалуй, я лучше останусь здесь. Жду ответа от страховщиков. Да и вот это вот всё, — я кивнул в сторону улицы.

Он понял.

— Верно. Держись подальше от толпы. Я ненадолго.

Якоб ван Дейк направился к двери, поправив плащ на плечах.

— И, Бертран, — он обернулся уже в дверях. — Если увидишь того философа ещё раз, спроси его. Если мир это машина, то для чего в ней чума? Мне интересно.

Дверь закрылась. Тишина снова вернулась, но теперь она была другой, заряженной как воздух перед грозой.

Я остался один. Солнечный луч теперь освещал стол Якоба, заваленный бумагами. Мои мысли, наконец, смогли переключиться с философов и списков умерших на то, что действительно грело душу в последние недели. На мой склад. Не «наш». Мой личный. На краю города, в портовом квартале, в старом, но крепком амбаре лежало пятьдесят тонн ржи. Пока корабли из Гамбурга стояли на карантине в порту, спрос на зерно в Амстердаме взлетел до небес. Цена за месяц выросла втрое и продолжала расти.

Это были мои сваи, которые я вбил в зыбкую почву страха и дефицита. Пока город замирал, боялся, хоронил своих бедняков, моё личное состояние тихо, неприлично быстро увеличивалось. Каждый новый день карантина, каждая новая строка в списке у стены Стадхёйса — всё это работало на меня.

Я вернулся к своему столу, взял перо, но писать не стал. Просто смотрел на свет, играющий на медном набалдашнике чернильницы. Странно, год назад я вспомнил всё про тюльпановую лихорадку, но не знал ничего об эпидемии чумы. В мире, где до десяти лет доживала лишь половина рождённых, чума была не трагедией, а просто неприятным событием. Но она же была и моей возможностью. Возможностью зарабатывать деньги, не прикладывая к этому почти никаких усилий. Возможностью сосредоточиться на том, что меня сейчас интересовало по настоящему. Возможностью выбраться из этой вечной сырости, из положения управляющего, из тени. Построить что-то своё.

Я открыл приложение к основным «Навигационным таблицам» Потапиуса. Скучные колонки цифр, широты и долготы портов и ориентиров, расстояния между ними, примечания. Формулы для безопасного плавания в знакомом, предсказуемом мире. Никакой формулы для чумы, для паники, для ажиотажного спроса. Никаких координат для моей личной авантюры.

Часы на башне Вестеркерк пробили два удара, тяжёлых и медленных, будто отлитых из свинца. Их гул ещё висел в сыром воздухе, когда с улицы донёсся знакомый, но сейчас какой-то сбивчивый шаг. Дверь в контору с силой хлопнула о стену. Запыхавшийся Якоб ван Дейк замер на пороге, его лицо было землистым. Плащ висел на одном плече, шляпа зажата в руке, как смятый лист бумаги.