Он молча прошёл внутрь, не глядя на меня, бросил шляпу на стол, она скользнула и упала на пол. Он не стал поднимать. Сорвал с себя плащ, запутался в подкладке, невнятно выругался сквозь зубы и швырнул его на ближайший стул.

— Якоб? — тихо спросил я.

Он обернулся. Его глаза, обычно такие ясные, сейчас были слишком широко открыты, зрачки расширены. Он дышал ртом, как человек, пробежавший длинную дистанцию.

— Вы что, напились? — уточнил я, потому что искал хоть какое-то объяснение.

Он отрицательно покачал головой. Потом провёл рукой по волосам, оставив их всклокоченными, и эта мелкая деталь, неприбранные волосы у всегда аккуратного Якоба, испугала меня больше, чем хлопок двери.

— Ван Дорст, — выдохнул он наконец.

Я молчал, давая ему собраться с мыслями.

— Питер ван Дорст. Тот, с кем мы неделю назад говорили у меня в кабинете о партии сукна.

Я помнил его. Толстый рыжеватый мужчина с громким смехом. Он смеялся и говорил, что чума боится тех, у кого полные погреба и кошелёк.

— Его увезли сегодня утром, — голос Якоба сорвался. — В Пестхёйс.

Он произнёс это слово чётко, по слогам. «Чумной дом». Это был не абстрактный «список у Стадхёйса», не «имена с окраин». Конкретный человек со знакомым лицом. Тот самый, который был здесь, смеялся в этой комнате семь дней назад. Теперь он в бараке за городом, куда свозят тех, кого коснулась старуха с косой.

Якоб уставился в пустоту перед собой, но видел, должно быть, что-то совсем другое.

— На бирже только об этом и говорят. Шепчутся, как будто он не заболел, а совершил что-то постыдное, — он закашлялся, сухим, надсадным кашлем, и потёр грудь. — Чёрт, я ему в пятницу руку жал. Он чихал тогда, помнишь? Говорил что из-за сена.

Он наконец опустился в своё кресло. Оно жалобно скрипнуло под его весом. Он сидел, сгорбившись, уставившись на свои руки, лежавшие на коленях. Сильные руки с крестьянскими крупными кистями. Сейчас они слегка дрожали.

В конторе стало тихо, словно после зачитанного приговора. Солнечный луч, игравший на медном набалдашнике, вдруг показался неуместно ярким и живым.

— Случайность, — произнёс Якоб вдруг, подняв голову. В его глазах загорелся странный, лихорадочный огонёк. — Всё вокруг одна сплошная случайность. Мы думаем, что всё рассчитали, а потом один человек чихает. И всё. Конец. Больше никакого смысла. Просто случайность.

Он замолчал. И в этой тишине его взвинченное, почти истерическое спокойствие было страшнее любой паники. Якоб сидел, не шевелясь, но от него исходило напряжение, словно жар от раскалённых углей. Он смотрел внутрь себя, просчитывая какую-то свою страшную арифметику.

— Это было в прошлую пятницу, — сказал он наконец ровным голосом. — Перед самым моим отъездом к семье. Он сидел здесь, в этом кабинете, вместе с нами. Мы пили вино. Он постоянно чихал и говорил, что это от сена, которое сушат в полях возле города.

Он медленно поднял голову.

— Потом я поехал домой, на ферму, к Элизе и её отцу. Дышал на них тем воздухом, что был в этой комнате. Мог принести заразу в свой дом на плаще, в волосах. Это же так передаётся? Через миазмы, через дыхание?

Здесь нужно было что-то сказать. Быстро, чётко и с уверенностью, которой у меня на самом деле не было. Но кое-что я всё-таки помнил — обрывки лекций, статьи в интернете.

— Якоб, послушайте, — я пододвинул стул и сел напротив, стараясь поймать его блуждающий взгляд. — Это не так работает. Есть две формы чумы — бубонная и лёгочная. С лёгочной всё «просто», если это слово уместно. Заразиться можно только от больного человека. Кашляющего, не чихающего. Выворачивающего лёгкие в кашле, сгорающего от лихорадки. С бубонной формой сложнее.

Он медленно перевёл на меня глаза, в которых читался немой вопрос: «Откуда ты знаешь?»

— Заразу разносят блохи, — сказал я твёрдо. — Крысиные блохи. Они кусают больную крысу, или больного человека, потом перепрыгивают на другого и кусают его. Вся зараза в их укусе, — я сделал паузу, давая ему усвоить информацию. — Ван Дорст неделю назад выглядел нормально и смеялся. Мы не могли от него заразиться.

Якоб слушал, впитывая каждое слово, как губка. Его разум, привыкший к контрактам и логистике, цеплялся за эту логику, как за спасительную соломинку.

— Но одежда, вещи.

— Если на вашем плаще не спала целая колония заражённых блох, которые потом перепрыгнули на Элизу — нет. Маловероятно. Крайне маловероятно. Вы же не были в доме ван Дорста, не рылись в его постели и вещах. Вы сидели в кабинете, пили вино, потом уехали. Дом и контора постоянно окуриваются, я за этим слежу. Здесь воняет полынью и дымом как в аду. Блохи любят тепло и укромные уголки, а не дым и поездку на лошади по открытой дороге.

Он слушал. Страх не ушёл, но в глазах у него загорелся огонёк надежды.

— Но мой кашель.

— Кашель может быть от дыма, или от волнения, да мало ли отчего, — я сделал паузу. — Вы сами как себя чувствуете? Есть жар, или слабость? Шишки под мышками или на шее?

Он медленно, будто боясь нащупать что-то ужасное, провёл ладонями по шее, подмышкам. Потом отрицательно мотнул головой.

— Нет. Просто устал. От дороги и от этой новости.

— Вот видите. Скорее всего, все нормально, семья в безопасности. Самый разумный шаг сейчас — не впадать в панику, а действовать спокойно.

Якоб тяжело вздохнул. Страх в его глазах отступил, уступив место глубокой усталости и медленно тлеющей тревоге.

— Значит, просто ждать и наблюдать? — спросил он. — Сколько? Сорок дней, как в порту?

— Ван Дорсту хватило недели. Я точно не помню, через сколько проявляются симптомы, но, кажется, от двух дней до недели. Если за это время не появятся бубоны, жар или кашель, можно будет выдыхать.

— Хорошо, возьмём десять дней. Если больше, я просто сойду с ума, — проговорил Якоб. — Запрёмся здесь.

Меня будто холодной водой окатило.

— Послушайте, Якоб, — я замялся, ища аргументы. Мои мысли лихорадочно метнулись к складу, к зерну, к необходимости заниматься делами. — Это невозможно. Контора. Дела. Страховки.

— Дела подождут, — отрезал он, уже идя к двери. — Все подождёт. Или ты думаешь, я позволю тебе сейчас болтаться по городу и таскать заразу туда-сюда? Мы теперь повязаны. Или выживаем вместе, или… — он не договорил, но щелчок тяжёлого засова прозвучал весомее любого слова.

Я замер. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым. Первой реакцией был прилив ярости — чёрт возьми, моё зерно, мои планы, всё летит под откос из-за его истерики. Я посмотрел на дверь, на его сведённые скулы. И понял, что он действительно может запереть нас здесь. И сделает это.

Он подошёл ближе, понизив голос.

— Слушай, — он встал посреди комнаты. — Или ты остаёшься здесь на эти десять дней. Мы сидим, едим запасы, пьём вино и ждём. Если не свалимся — я сажусь на лошадь и еду к Элизе. Десять дней. Не ради меня, ради Элизы. Чтобы я мог через десять дней поехать домой, не чувствуя себя убийцей, и больше не возвращаться. А ты потом будешь свободен как ветер. Контору я закрою до конца эпидемии. Все дела подождут. Дом будет в твоём распоряжении. Но на эти десять дней мне нужен кто-то, кто просто не даст мне сойти с ума. Или, — его голос стал тише. — Ты говоришь «нет» и уходишь прямо сейчас. Но если так, значит, для тебя моя жена, которая считала тебя своим братом — никто. И мы с тобой после этого — чужие люди. Навсегда. Выбирай.

Он замолчал, дав мне прочувствовать вес каждого слова.

Якоб замолчал, тяжело дыша. В его глазах не было прежней уверенности, только лихорадочный блеск и та самая, знакомая мне по деловым спорам, непробиваемая упёртость. Но сейчас за этой упёртостью скрывался страх.

Первой моей мыслью было швырнуть ему в лицо это «выбирай», хлопнуть дверью и уйти. Но я не шевельнулся. Если честно, я просто боялся остаться совсем один, такая вот иррациональная, но мощная фобия.

Я посмотрел на его сжатые кулаки. На жилу, бившуюся на виске. Сейчас это был загнанный зверь, который вцепится мне в горло, если почувствует слабину.